Меня передернуло от его двуличия — стоял здесь, передо мной, как невинный агнец, а сам вытворял с ней такие вещи…

Господи, да у него даже не хватало порядочности во всем сознаться! Он готов был все свалить на одну лишь Катю, лишь бы самому остаться чистеньким. А что он тогда вообще пел ей про меня?! Страшно вообразить!

— Не надо.

Я сделала шаг в сторону, брезгуя его прикосновением. Господи, как же так вышло, что человек, которого я так любила, смог теперь стать тем, кого почти что ненавидела?

А впрочем, любовь и ненависть — это, наверно, просто две стороны одной медали. И теперь она безжалостно перевернулась, обнажив свою грязную, черную половину.

Появилась потребность: заставить страдать мужа так же, как он заставил меня. Пусть даже в самой мелочи, пусть ненадолго, но — страдать…

Я внезапно заявила:

— Хотела сказать тебе кое-что. Завтра дети на тебе.

— В смысле?

Я не видела, но буквально чувствовала кожей: он опешил. Он возмущён.

— В прямом. Мне тут предложили работу… получше. И с более полной занятостью, так что я хочу съездить, посмотреть и, наверно, согласиться."

"На самом деле никакой работы мне никто не предлагал. Но было совсем не лишним уже сейчас озаботиться поисками чего-то более высокооплачиваемого, чем то, чем я занималась в настоящее время.

— Насть, ты чего?

В его голосе звучал едва ли не испуг.

— Зачем тебе это? Мы же договаривались: дети и дом — это по твоей части…

Саша и впрямь считал, что есть дела чисто женские, которых мужчина касаться не должен. Но сейчас я ощущала: самое время прощупать границы дозволенного, потому что границы эти тонки, как никогда прежде.

Их разъедало его чувство вины.

— Правила меняются, Саша, — отрезала категоричным тоном. — И, кстати… садик завтра закрыт. У них карантин.

Ещё одна ложь. Но пора было мужу дать своим детям хоть что-то, пусть даже это всего лишь день в компании папаши.

— В мае?! — возмутился Саша.

Я пожала плечами:

— Зараза не спрашивает, какое на дворе время года. Но ты не переживай — возьмёшь с собой Лизу на работу. Ей будет интересно.

Он снова развернул меня к себе одним быстрым, порывистым движением.

— Насть, ты с ума сошла?! Я вас что — плохо обеспечиваю?! Я многого у тебя прошу — заниматься хозяйством и детьми?!

Я вырвала из его захвата свой локоть, который он сжимал до боли, удерживая меня на месте, будто боялся, что сбегу.

— Не забывайся, Боровицкий, — проговорила холодно. — Ты ещё не прощен. И если тебе дорога семья — придётся это доказать.

На самом деле он мог, конечно, доказывать это хоть до посинения — я уже знала, что семье настал конец. Но собиралась выжать из ситуации хоть какую-то пользу. Прежде всего — для своих детей.

— Подъем в семь, — сообщила мужу, когда он так и не рискнул возразить.