Мой взгляд остановился на фигурах нанайцев, сбившихся в кучу у дальнего костра. Они сидели молча, неподвижно, как часть этой древней земли. И тут же в голове, как вспышка, родилась отчаянная, почти безумная идея.

— У нас нет аптеки. — Я снова повернулся к Овсянникову. — Но есть тайга. И есть люди, которые знают ее. — Я кивнул в сторону Орокана. — Поговорите с ними. Кора, мох, коренья — сейчас любая помощь на вес золота. Я знаю, для вас это знахарство. Но это лучше, чем ничего.

Услышав о «травах и кореньях», Овсянников поморщился. На его изможденном лице отразился скепсис. Я видел, как в нем боролись профессиональная гордость и врачебный долг.

Он не стал спорить или читать мне лекций. Лишь тяжело вздохнул, обвел взглядом своих пациентов, обреченных на медленную смерть, и произнес короткую, полную усталости фразу:

— Я сделаю все, что смогу, Владислав Антонович.

Этой фразой он принял тяжелую необходимость, переступив через себя.

Разговор о медикаментах, о хинине, о нехватке всего заставил мою память лихорадочно работать, перебирая события последних месяцев. Закупки, сборы, длинная дорога из центра России…

И тут я замер.

— Постойте… — прошептал я.

Изя и Левицкий, подошедшие узнать обстановку, удивленно посмотрели на меня.

— Я же в Петербурге перед самым отъездом… — повернулся я к ним, и в моем голосе зазвучала лихорадочная надежда. — Я же закупил! Не помню уже точно, что там конкретно… Даже книги какие-то новые по медицине брал! Все должно быть там!

На их лицах тоже промелькнула радость. Но она тут же погасла."

"— Но ящик… — медленно произнес Левицкий, и его слова упали в тишину, как камни в холодную воду. — Он же на баржах? С крестьянами?

Черт.

Баржи. Медленные, неуклюжие, плывущие где-то далеко по реке. Когда они прибудут? Через неделю? Через десять дней, если река позволит?

Я посмотрел на ряды раненых, на их полные надежды и боли глаза и пошел дальше заниматься делами, а через пару часов лагерь уже укладывался спать.

Утро было серым и холодным. Эйфория победы, пьянившая нас прошлой ночью, испарилась вместе с предрассветным туманом, оставив после себя лишь усталость, головную боль и тяжелую, грязную работу. Прииск, еще вчера гудевший от лязга оружия и криков, сегодня молчал.

По моему приказу подняли пленных хунхузов. Их было тридцать два человека. Тридцать два бандита, вчерашних хозяев этого места, а теперь — покорная, молчаливая толпа в рваных синих куртках, со связанными за спиной руками.

— Лопаты им в руки! — скомандовал я. — Пусть работают.

Под дулами их заставили копать. Сначала отдельные, неглубокие могилы для павших освобожденных рабов, которых мы уложили в ряд с подобающим уважением.