Я смотрел на них — на сурового Тита, на деловитого Изю, на своих людей, безропотно выполняющих приказы, — и чувствовал, как хаос боя медленно отступает, уступая место жесткому, неумолимому порядку. Нашему порядку.

Разобравшись с живыми, я повернулся к тем, кто балансировал на грани между жизнью и смертью. Неподалеку в круге света от нескольких больших костров, раскинулся наш импровизированный лазарет. Картина была тяжелой. На грубо расстеленной на земле соломе и тряпках вперемешку лежали раненые, в основном освобожденные. Десятки стонущих, бредящих, молча стиснувших зубы людей. Воздух был густым, в нем смешались запахи дыма, пота, грязных тряпок и свежей крови.

В центре этого круга ада, как единственный островок порядка, двигался доктор Овсянников. Но его руки, сжимавшие пинцет или накладывающие повязку, двигались быстро, точно и профессионально. Он был на своей войне и вел свой бой.

Я подошел и молча встал рядом, ожидая, пока он закончит перевязывать раненого. Доктор бросил на меня короткий, отсутствующий взгляд и снова склонился над пациентом. Лишь когда туго затянул последний узел и поднялся, чтобы обтереть руки, он, казалось, узнал меня.

— Леонтий Сергеевич, — тихо сказал я. — Как дела?

— Дела… — Он криво усмехнулся, и эта усмешка походила на гримасу боли. — Дела скверные, Владислав Антонович.

Он обвел рукой ряды лежащих.

— У нас тридцать семь раненых. Не считая тех, у кого царапины. Десятеро — тяжелые. Пулевые в живот, в грудь, раздробленные кости. Я сделал, что мог, но… боюсь, до утра доживут не все.

Я молчал, глядя на искаженные болью лица. Каждый из этих людей был на моей совести.

— Но это не главная проблема, — продолжил доктор, и его голос стал глухим и напряженным.

Он подошел к почти пустому деревянному ящику, стоявшему у костра.

— Вот, смотрите. Это все, что у меня есть. Десяток чистых повязок. Настойки опийной — на пару часов, чтобы облегчить страдания самым тяжелым. А хинина… — он сжал кулаки, — хинина нет совсем. Ни крупинки.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни упрека, ни жалобы. Только сухая, профессиональная констатация неотвратимой катастрофы.

— Если в этой грязи и сырости начнется лихорадка, мы потеряем втрое больше людей, чем в бою. Они будут умирать у меня на руках, а я не смогу им помочь.

Я смотрел на пустой медицинский ящик, потом на ряды раненых, и холодная, математическая ясность боя сменилась вязким, удушающим чувством беспомощности. Хунхузов можно было убить.

— Леонтий Сергеевич, я вас понял, — твердо сказал я, встречаясь с усталым взглядом доктора. — Делайте все, что в ваших силах. Спасайте всех, кого сможете.

Мой приказ прозвучал глупо. Он и так делал все, что мог, работая на грани человеческих возможностей. Я обвел взглядом лагерь.