Когда с казнями было покончено, я повернулся и пошел обратно к центру прииска, не оглядываясь. Воздух, казалось, стал чище, избавившись от тяжести нерешенной проблемы. Теперь предстояло уладить дела с нашими союзниками.

Казаки атамана Гольцова уже готовились к уходу. Я подошел к Елизару Фомичу, который, стоя в кругу своих людей, отдавал последние распоряжения.

— Атаман, — сказал я, и он обернулся. — От лица всех моих людей благодарю за помощь. Без вас мы бы не справились.

Он молча кивнул, принимая благодарность. Слова в тайге стоили дешево.

— Но одними словами сыт не будешь, — продолжил я и кивнул в сторону груды трофейного оружия, которое Изя успел аккуратно сложить и пересчитать. — Это ваше. Все фитильные и кремневые ружья, что мы забрали у хунхузов. И порох. Вон те два бочонка — тоже вам. На добрую память.

Глаза казаков, до этого угрюмые и усталые, загорелись. Оружие и порох на границе — это не просто добро. Это жизнь. Это безопасность. Елизар Фомич посмотрел на гору оружия, потом на меня. В его глазах я увидел понимание и уважение.

— Это только начало, атаман, — добавил я. — Я всегда держу слово."

"Он не стал благодарить или расшаркиваться. Лишь снова коротко кивнул, но этот кивок стоил больше любых слов. Он принял дар. И этим жестом наш союз был скреплен прочнее любого договора, подписанного на гербовой бумаге.

Шум и гомон стихли, и на прииск снова опустилась тишина, но теперь она была другой — не мертвой, как после боя, а усталой, рабочей. Жизнь, пусть и суровая, брала свое.

И в этот момент я увидел его.

Из тени, отбрасываемой дальним бараком, появилась фигура. Она двигалась медленно, какой-то жуткой, нетвердой походкой, словно человек заново учился ходить. Я вгляделся, и сердце пропустило удар. Сафар.

Он был бледен, как полотно, осунулся, а его лицо, всегда спокойное и непроницаемое, превратилось в серую маску, из-под которой смотрели пустые, выгоревшие глаза. Он был похож на тень самого себя, на призрака, заблудившегося среди живых.

Молча прошел через всю площадь, не глядя по сторонам, и остановился прямо передо мной. Я смотрел в его глаза и не видел в них ничего — ни боли, ни гнева, ни скорби. Только черную, бездонную пустоту.

— Курила, — глухо, едва слышно произнес он. — Я ухожу.

Я стоял, оглушенный, не в силах вымолвить ни слова, и смотрел на него, а в голове бился только один вопрос: почему? Куда?..

Глава 16

Глава 16

— Куда? — вырвалось у меня. — Почему, Сафар?

— Он прав, что ты удумал? — гулко пробасил подошедший Тит. Левицкий и Софрон тоже подошли, их лица выражали тревогу и недоумение.

Я смотрел на Сафара, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной маской. Я видел горе, видел отчаяние. Это было не бегство. Это было что-то другое. Что-то окончательное.

Он прервал наши уговоры.