И люди, как по команде, стали выходить на площадку, а Кристина, почувствовав дикую слабость, пошла к холодильнику и взяла там бутылку с остатками молока, жадно выпила и, вытерев рот ладонью, позвонила в «Скорую».

Закончилось для нее все совершенно неожиданно.

Кристину Задойную обвинили в убийстве собственного ребенка по неосторожности. Доказать собственную невиновность она не смогла, да и не особенно пыталась – из ее жизни ушел весь смысл.

Умер отец, за ним – сын. Больше ничего не было.

Приговор Кристина выслушала равнодушно, но когда из зала какая-то женщина выкрикнула: «Сдохни, тварь!», – она, глазами найдя на скамье кричавшую, уставилась на нее и в тот же момент тетка, охнув, подхватилась к выходу, на ходу зажимая ставший мокрым подол юбки.

В зале заржали, Кристина опустила глаза и послушно вышла из клетки к конвоирам. Ей и в голову не пришло, что она может, оказывается, легко приказать сейчас конвою отпустить ее, например.

Собственное умение, давно и благополучно забытое после хорошей взбучки от отца после случая с куклой, больше испугало, чем обрадовало.

Ей не пришло в голову проверять свой дар на сокамерницах в пересыльной тюрьме – там ей приходилось просто выживать. Только однажды, когда уже на этапе одна из соседок попыталась скинуть ее с полки и занять ее место, Кристина успокоила оборзевшую зэчку, заставив ту залезть наверх и не высовываться. Но это было единственным, что она сделала при помощи внезапно вернувшегося дара, который ее саму очень пугал.

На женской зоне детоубийц никогда не жаловали. И никому ведь не объяснишь, как все было на самом деле, – кто станет слушать оправдания, когда есть статья и срок? А у многих ведь дети там, на воле…

Что такое ад, Кристина узнала в первую же ночь, когда на голову ей накинули одеяло, стащили с кровати и начали молотить ногами. Били молча, ожесточенно, только тяжелое дыхание нескольких разъяренных женщин давало ей понять, что все происходит не во сне, да еще боль. Острая боль в ребрах, в голове, спине…

Она потеряла сознание, очнулась к утру на своей кровати, но пошевелиться не могла. Губы слиплись, заплыл левый глаз, все тело ныло так, что даже дышать было больно."

"К подъему она так и не встала. Пришедший дежурный хмыкнул и пообещал карцер, если не встанет немедленно.

Кристина не могла даже пошевелиться, пыталась, цепляясь рукой за раму кровати, но боль во всем теле, словно магнитом, тянула обратно на матрас.

Дежурный, от двери внимательно наблюдавший за ее попытками, заподозрил неладное, подошел ближе, увидел заплывший глаз:

– Это что еще такое?

– Упала… – еле вывернула Кристина, понимая, что говорить правду – себе дороже, он-то сменится, а ей ночевать с этими гиенами, которые ее добьют.

– На кулак, что ли?

– На косяк…

– Да уж вижу.