— Нори?

— Зачем? — Я прокусила губу, чтобы не полились слезы. — За что?

— Я не понимаю…

— Все ты понимаешь! — Я полезла в карманы за притираниями, что он мне подарил. — Вот, возьми обратно. И скажи, сколько стоит урок танцев. Я верну. И завтра верну артефакты.

Он склонил голову набок, брови сдвинулись к переносице.

— Что ты несешь?

— Да, я бедна как церковная мышь, но это не значит, что… — Голос сорвался. Я сунула пузырьки с притиранием в его ладони, вздрогнула от прикосновения. — Спасибо за все, но…

Он запихнул их мне в карманы прежде, чем я успела отстраниться. Перехватил меня за запястья.

— Что ты себе надумала, дуреха?

— Пусти! — дернулась я.

— Не пущу, пока не выясню, что на тебя нашло.

— Платье! — выдохнула я. — Я не содержанка!

Он нахмурился сильнее, а потом вдруг расхохотался. Хохотал и хохотал так, что, кажется, даже слезы выступили. Хватка ослабла, и я высвободилась. Сунула руки в карманы, сжала его подарки, борясь с желанием запустить их ему в лицо. Нет. Родерик действительно меня оскорбил, но хватит на сегодня драк, да и я, хоть и не барышня, но и не рыночная торговка. Пусть себе смеется. Надо просто уйти, а притирания верну завтра вместе с артефактами, и пусть только попробует не взять!

Колыхнулась магия. Я отступила на шаг, ошарашенно глядя вниз. Вместо серо-коричневой ткани мундира на мне был атлас нежного светлого тона. Серебристый, насколько можно было разобрать в свете фонарей. Я ошалело потянулась разгладить юбку — прикосновения не ощутила, хотя ткань, словно настоящая, подалась под моими ладонями, затянутыми в перчатки. Перчатки! Длиннющие, выше локтя белые перчатки.

— Иллюзия. — сказал Родерик. — Вот что я имел в виду. А ты что подумала?

Я охнула. Лицо обожгло стыдом.

— Прости, я…

Платье развеялось. Родерик пошатнулся. Вскрикнув, я бросилась к нему, сунулась под руку, чтобы он оперся на мое плечо.

— Все в порядке, — выдохнул он.

Да уж, вижу я, в каком порядке. Хоть он изо всех сил и старался на меня не наваливаться, качало его знатно. Вечно я все порчу!

36

Я огляделась. Вон скамейки, на которых утром мы сбрасывали одежду. Я повлекла Родерика туда, отчетливо понимая: если он в самом деле начнет валиться, я его не удержу. Но он устоял. Тяжело опустился на скамью.

Я присела напротив, заглядывая ему в лицо, и мне было совершенно наплевать, как это выглядело. Просить прощения было глупо, извинения сами по себе ничего не исправят. Поэтому я спросила:

— Чем тебе помочь? Я не умею делиться силой. Может позвать кого-нибудь?

— Ты в самом деле за меня беспокоишься? — В его голосе промелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Что ты, не человек, что ли?

Родерик подхватил меня под мышки, заставляя подняться. Притянул к себе на колени, обнял.

— Не волнуйся, сейчас пройдет. Я же целитель.