Андрей приветствовал ее, галантно отодвигал девушке стул, приглашая за столик, и непроизвольно, на здоровых мужских инстинктах, успел рассмотреть ее всю достаточно подробно."

"Оказалось, у нее есть фигурка. И тело – что увиделось ему при первой встрече мальчишеским, скрываемым за одеждой свободного кроя, – в купальнике открылось во всей красе: точеные длинные ноги, высокая талия, красивая линия бедер, правда, все мини, в его представлении, хотя она и не совсем малышка, наверное, где-то метр шестьдесят будет или чуть меньше. А ее небольшая грудь была поистине великолепной, совершенной формы, как у Венеры Милосской, и не нуждалась ни в какой поддержке или пуш-апе в лифчике, и прикрывалась купальником лишь из скромности.

Хотя с его, мужской, точки зрения такую красоту надо бы демонстрировать.

Снова никакого макияжа на лице, локоны волос разной длины, от воды потемневшие и завивавшиеся в более крутые кучеряшки, несколько появившихся от солнца веснушек, голубые глазищи – ну, девчонка девчонкой, если бы не этот ее ироничный взгляд кое-чего повидавшего и знающего эту жизнь человека.

Они обменивались светскими фразами, когда неожиданно он уловил в ней резкую перемену и увидел, как она изменилась в лице и мгновенно расстроилась, просто как-то очень сильно и сразу распереживалась.

Барташов сначала ничего не понял – вроде разговор шел о том, что Петька с мамой, и эта Мира вдруг заявляет, что сын боится своей матери.

Он ринулся выяснить, о чем она говорит, но тут между ними встала Илона, нарисовавшаяся в самый неподходящий момент.

– Дорогуля… – протянула она.

И Барташов, мысленно застонав, чуть скривился от этого дурацкого обращения к нему и от того, как она не вовремя появилась.

«Няньку» великолепная Илона демонстративно оттерла своим крутым бедром, презрительно игнорируя, переключая все его внимание на себя, и что-то там принялась рассказывать.

– Подожди, – недовольно перебил он ее. – Мне надо поговорить… – и осекся.

Миры не было.

Ни за столиком. Ни в кафе. Куда она делась-то? Не понял Барташов.

И ринулся из кафе искать, догонять.

– Андрей! – возмутилась капризно Илона. – Ты куда?

Бредущую неторопливо девушку он заметил среди людей на пляжной набережной, метрах в двадцати. Догнал, развернул к себе и потребовал объяснений.

А она объяснила. При этом так глядя на него, что он подумал, что она его сейчас ударит – вот реально: размахнется и заедет по физиономии.

Андрей не поверил. Да ладно! Петька бы ему сказал, что не хочет жить с мамой! И пожаловался бы непременно, если бы ему с ней было плохо.

Или не сказал бы?

От негодования и злости на эту Миру, с ее выдумками, он ей нагрубил. А она его послала и так глянула своими глазищами, словно все же ударила.

И ушла – негодующая, расстроенная.