Если бы ты был наполовину лошадью, предположила бы, что кентавр, – то ли от нервов, то ли от накопившегося напряжения, начавшийся словесный поток остановить оказалось сложно. – Но у тебя и мужика, который утверждает, что он твой отец, – рога. Может быть, ты наполовину козел? Баран? Корова?

– Ты хоть раз видела рога у коровы? – совсем не обидевшись, фыркнул Герман. – Ничуть не похожи.

– На оленьи тоже не похожи. Лосиные? Кажется, тоже мимо. Какой-нибудь буйвол? – я сделала вид, что всерьез задумалась. – Пожалуй, я остановлюсь на козле или баране.

– Почти угадала, – неожиданно подвел итог Нагицкий.

– Что ты сказал? – не слишком вежливо переспросила, не понимая, что он имеет в виду.

– Есть такой балет, на музыку симфонической поэмы Клода Дебюсси.

Нахмурилась. На музыку Дебюсси я знала не так много постановок, и, пожалуй, самой известной была «Послеполуденный отдых…»

Окончание мысли сорвалось с моих губ еле слышным эхом:

– Фавн. Ты… фавн? – это было настолько шокирующим, насколько одновременно очень логичным.

Любитель искусства, вечно окружен танцующими девушками. И эти его Рога и странные манеры.

– Но… как? – если до этого все странности я могла списать на начинающуюся шизофрению, галлюцинации, воздействие наркотиков, которые мне кто-нибудь мог подсыпать, то сейчас неожиданно перевернувшуюся реальность нужно было просто принять.

– Мир не такой, каким иногда кажется, – пожал плечами Герман.

– Если бы всякие там… фавны, существовали на самом деле, об этом бы все давно знали!

– Ну лет двести назад люди примерно то же говорили о микробах. «Если бы они существовали на самом деле, все бы об этом знали!» – последнее произнес с преувеличенной серьезностью.

Взял меня за руку, зажав мои холодные пальцы между ладонями.

Я так была поражена услышанным, что не отреагировала на это, пока он не поднес руки к своим губам, касаясь в невесомом поцелуе.

– Но вы ведь не микробы… – нервно дернулась.

– Суть не в размере. А в том, что все видят только то, что привыкли видеть, – кашлянул он. На лице проскользнули грусть и какая-то скрытая темная печаль. Видимо решил, что руку я убрала из-за брезгливости.

Мне стало стыдно и неловко.

– Что ж. – Он снова кашлянул. – Я рад, что ты передумала избавляться от детей.

Для меня на сегодня все это было слишком. Это было гораздо больше, чем я могла понять и принять за один вечер. Да и спорить сил не было. Так что просто кивнула.

– Только оставь меня одну. – это все, чего мне действительно хотелось.

Герман кивнул."

"– Пойдем, я провожу тебя. – Поднялся, и с шутливым поклоном протянул мне руку. – Не хочу, что бы ты заблудилась. А потом принесу ужин. Не советую лишний раз ходить по дому.