И служба в монастыре была своей, отличной от тех, что в миру."

"Церковь, украшенная цветами и лентами, монахини и послушницы всех возрастов — было и несколько монахов, я даже брата Августина увидела и сделала вид, что знать его не знаю, священник и певчие — мальчики и девочки, и органист! Орган был небольшой, но я чуть шею себе не свернула, пытаясь рассмотреть, как молодой музыкант в монашеской одежде управляется и руками — аж с тремя рядами клавиш! — и ногами. Запоздало я поняла, что мое любопытство в доме господнем выглядит неуместно, и начала слушать пение.

Оно было прекрасно. Пели все — слаженно, нежно, восхваляя господа и благодаря его за прожитый и грядущий день. И я, почувствовав, как по щеке сбегает слеза, тоже возблагодарила его за то, что он дает мне возможность… жить, наверное. И делать то, что я могу. И еще я попросила его милости для маленькой Софии и сил — для меня. Мне казалось, что это такая малость. Он добр, не откажет же он?

После пения священник прочитал нам проповедь. Уже на первых словах я поняла, что брат Августин, чтобы ему жрать одну селедку и ничем ее не запивать, поделился с ним тем, что успели доложить ему самому. Проповедь была: про терпение, когда кажется, что надежды нет, про чудесное спасение маленькой дочери одного из клейдарских князей от хищников и про отважную служанку, которая усмирила зверей словом господним. Последнее, конечно, в проповедь добавили для красного словца, по мне история была хороша и без фансервисной составляющей. Потом мы снова пели, а после вкушали из рук священника теплый, пахнущий корицей и медом хлеб и запивали его терпким вином. Мне было интересно, что это здесь значит, но священник напоследок прочитал объясняющую все молитву: «Примем же хлеб медовый и вино как знак того, что не оставит нас Господь, пока будем мы усердие проявлять, дабы росло зерно и зрел виноград». Хорошая концепция, одобрила я. Поощряет труд.

И потекли монастырские будни. На следующий день на утренней службе я снова встретилась с ее величеством, и — господь, воистину в доме твоем благодать! — она выглядела такой счастливой! Сестры назначили нам послушание: работать в теплицах.

Да, здесь работали все, невзирая на титулы. Мы до самого обеда обрезали тонкие веточки лекарственных трав, и София пела клейдарские псалмы, а у меня от природы не было ни слуха, ни голоса, но зато в теле Маризы оба таланта отыскались очень кстати. Обедали мы с сестрами, а ближе к вечеру явился суровый молодой монах-доктор, и пришел-то он на свою беду…

Где-то я, конечно, брату Августину была благодарна. То ли у них было не принято скрывать информацию, то ли брат просто был порядочное трепло, когда не требовалось строить из себя кардинальского опричника.