Тогда-то крестьяне и настоятели предложили монахам из тех, кто был когда-то военным, защищать их, а монахи, прикинув, что от них не убудет и дело благое, взяли и согласились.

— Да, — не стал спорить со мной брат Августин, — это стоило предусмотреть. Но знаете, если господь закрывает чьи-то глаза, он открывает иному, кто рядом.

И он взглянул на меня с искренним уважением. Я похолодела. Его визит не вгонял в такой ужас, как взгляд. Он не мадам Ассо, не купец и не белошвейка, смотреть на меня подобным образом он просто-напросто не должен.

— Я не видящая, я знающая.

Я выпалила чушь в свое оправдание — будь что будет, однозначно он меня не сожрет — вздохнула и села. Насиделась я за время дороги порядком и с огромным удовольствием бы прошлась, но носиться графине было все-таки не положено. Пришлось прилепиться к жесткому монастырскому стулу и страдать, а брат Августин, даром что выглядел как божий одуванчик, выпил из меня всю кровь."

"С хваткой, которой могли бы позавидовать самые крутые спецы из моего мира, от следователей до контрразведчиков, он вытащил из меня такие подробности, о которых я и сама не подозревала. Ну, например, как происходило нападение, шаг за шагом. Мне казалось, я помню все в общих чертах, но нет, память запечатлела все так, хоть бери и на «Ютьюб» выкладывай в разделе «Хроника».

Этот допрос породил у меня сомнения насчет слов Теодоры, тех самых, насчет лезаров, и тут же эти сомнения развеял. Она и не могла ответить иначе — сытые лезары не нападали на людей, так было всегда, и у Теодоры не было никаких оснований считать, что поведение тварей внезапно изменится. Брат Августин вызвал у меня панику, напомнив о предложении Антуаны бежать, и тут же легко успокоил, сказав, что так бы и было, если бы я не приказала оставаться в карете, ибо — что знает человек, опасность — значит, надо бежать от нее, слаб ум и воля слаба у мирянина, он ведь не слуга господень.

Эта особенность меня тоже весьма забавляла: если в моем мире война шла между полами, то здесь — между мирянами и клиром, причем миряне превосходство последних легко признавали. Вполне возможно, потому что монахи неразрывно были связаны с магией.

Брат Августин позволил мне поесть и напиться, и я, несмотря на допрос, смогла оценить простую прелесть монастырской кухни. Во-первых, она была не жирная. Во-вторых, она была пресная, но пресная «по завету и смирению», примерно как наша пища в пост. И у монахов были сотни лет для того, чтобы превратить то, что есть никак не возможно, в шедевры кулинарного искусства. Но постную кухню я любила и у нас: вкусно, сытно, никакой гадости вроде майонеза не льют.

— Его величеству дан господом дар видеть в подданных чудо, — закончил брат Августин. На лице его так и плавала добрая улыбка.