Ему просто некогда мешать ей в полную силу! Марк Александрович уже переложил на него часть дел, чтобы самому не перенапрягаться. А на очередном ужине заявил, что если я действительно заучка, как меня расхваливают, то уже после четвертого курса буду добра тоже вовлекаться — хватит уже мне, лентяйке, отлынивать. Он твердо вознамерился из нас с Германом создать силу, которая будет не слабее бронебойной супружеской пары Раевских.

Мне нравились буквально все изменения в моей жизни. Жалела я только об одном эпизоде. Как бы это ни противоречило моему характеру, но сексом мы впервые занялись прямо на первом свидании. Сходили в кино, а потом Герману приспичило срочно показать мне свою комнату. Комнату! Показать! Какой же надо быть дурой, чтобы не увидеть подвоха? Еще банальнее развод, как потом объяснил Герман, — это когда зовут послушать музыку. И ведь ведется же кто-то! Вот идиотки… В общем, после той ночи Герман сам с собой окончательно решил: я так сильно в него втюрилась, что он начинает беспокоиться за свое здоровье, прилипла к нему, как самая главная охотница за отелями, а он, существо миролюбивое, теперь и захочет отделаться, да не сможет. Кто от настолько влюбленной женщины вообще смог бы спрятаться? Сам себе за меня в любви и признался, за что получил в лицо подушкой. Но я возражать не стала, кое в чем он правильно сформулировал. Герман — самовлюбленный эгоист, признаю. И от меня ему уже не спрятаться. Это же какое преступление против человечества — выпустить снова это чудище на вольные хлеба без моего чуткого присмотра?

А вот завтракать пришлось, краснея под проницательным взглядом Марка Александровича. По чистой случайности и к моему вящему ужасу, он ведь жил в том же доме, где находилась такая интересная комната Германа. Мужчина минут пятнадцать прижимал меня пристальным вниманием к стулу, а потом обратился к сыну:

— Ты квартиру купить не хочешь? А то у меня дом маленький, а сердце слабенькое.

Дом-то у него был огромный, но намек все уловили. Герман и купил — малюсенькую, меньше, чем президентский номер в «Грёзах». А потом два месяца уговаривал меня на переезд. Я держалась долго — это была компенсация за один прокол в выдержке, пусть не думает, что я просто мечтаю оказаться с ним в этой тесноте, где вообще друг от друга никуда не деться. Но потом сдалась — тетю Римму просто стало жалко. Бедная женщина иногда хваталась за валерьянку после того, как Герман заявлялся за мной. Он, правда, вел себя с тетей обворожительно:

— Римма Михайловна! Вам не стыдно печь настолько шикарные пирожки? Или вы специально это делаете, чтобы я места себе не находил, о новой встречи с вами мечтая?"

"После такого заявления за валерьянку начал хвататься дядя Сережа.