Сложно не думать, что сам инфаркт на пустом месте не возникает, мои, пусть и косвенно, в этом не последнюю роль сыграли. А с другой стороны, кто-то из моих мог сейчас оказаться на его же месте. И Герман точно так же сидел бы рядом со мной перед реанимацией, чтобы я там в этом ужасе один не остался. Потому что жизнь у них такая — от всех этих нервов рано или поздно кто-то не выдерживает.

Я пыталась понять, что его тяготило:

— Юр, но разве не они сами себе такую жизнь выбрали? Ты можешь это только принять.

— Могу. Просто в очередной раз убедился, что эта жизнь — не для меня. И уже не только потому, что хотел бы сам поднять голову и показать, чего стою. Просто вот это все… я вообще не вижу в этом смысла. Никакие отели, особняки и машины всю эту бессмысленность не окупают — для меня, конечно, для других иначе.

Я просто молча шла рядом, тем самым выражая поддержку. Юра ведь в самом деле вообще не такой, даже мне мелкие войнушки с Большой восьмеркой приносили моральное удовлетворение, ему — никогда. Так зачем же ему лезть в боевые действия совсем других масштабов? Да он сразу другой был, привыкший преодолевать только себя, расти над собой, а не тратить время на склоки. Но совета ему я никакого дать не могла — легко представлялось, что никакие советы в его ситуации и не помогут. Придумывала какую-нибудь шутку, чтобы поднять настроение — дескать, если я до тридцати лет так и не найду себе идеального принца, то, так уж и быть, выйду за него замуж. Возьму весь бизнес в ежовые рукавицы, поскольку мне это хотя бы крайне интересно — я тоже хочу идти вслед за мечтой, но моя мечта именно на берегу этого моря и находится. Но даже в голове эта шутка не звучала смешной.

И пока я формулировала, Юра вдруг остановился и задержал меня. Я удивилась неожиданной иронии в его глазах, граничащей с внимательностью.

— Ульяна, есть еще кое-что, но я не уверен, что вправе с тобой это обсуждать. И все же любопытство гложет… — он ненадолго замолчал, как если бы все еще соображал, стоит ли продолжать. Но затем решился: — Герман кое-что мне рассказал. Он вообще сам не свой поначалу был, говорил, говорил что-то, как будто ему важно было выговориться. Или потому что только я сидел рядом — его так раздавило, что он не мог не выговориться, когда только я сижу рядом. Я извинялся за то, что мои родители почти доконали его отца, говорил, что сам я ни при каких обстоятельствах ему врагом не стану, и он… Герман тоже начал извиняться. За все.

— Что рассказал? — я замерла.

Юра смотрел пристально, выискивая в моих глазах проблески понимания, о чем идет речь. И я, кажется, догадывалась, но всеми силами не выдавала волнения.