Мы встречались пару раз в год, мы и еще четверо «старых камрадов». Лех оказался тем из нас, кто сделал самую блестящую, мы так думали, и я сейчас так думаю, карьеру – после восемнадцатого пошел по чисто военной линии, служил в Генеральном штабе, в тридцать третьем стал полковником. Он мне и позвонил однажды, сказал, что хочет сделать особенный подарок к сорокалетию. Оказалось, вот что он имел в виду. Сказал, что для человека с моей биографией у меня маловато наград. У него самого было шесть… Понимаете ли, я оказался в сложном положении.

С одной стороны, как-то и неловко принимать такой подарок. Орден все же сугубо боевой. С другой – меня дважды откровенно обошли наградами, причем во второй раз – как раз «Виртути» четвертой степени. Отказываться было бы совсем уж нелепо, в этом могли усмотреть какую-то демонстрацию, а у меня и в мыслях ничего подобного не было. Ну, принял. Последнее письмо от Леха я получил в конце августа тридцать девятого, что с ним, ведать не ведаю."

"– Так… – сказал я. – Коли уж вы переписывались и в тридцать девятом, он знал, что вы теперь – Ендрек Кропивницкий?

– Знал.

Как и остальные «старые камрады».

– Вот очередной вопрос касается как раз Ендрека Кропивницкого, – сказал я. – И снова – исключительно из любопытства, у нас ведь именно беседа, а не допрос… Не могу отделаться от впечатления, что в вашем увольнении в отставку есть некоторые странности. У вас и в самом деле довольно примечательная биография. Подпольщик с дореволюционным стажем, в характеристиках написано: «Внес большой вклад в деятельность Боевой организации», «Внес вклад в дело возрождения польской государственности»…

Барея пожал плечами:

– Что вам сказать? Я не страдаю ни излишним честолюбием, ни ложной скромностью.

Предпочитаю нечто среднее. Таких, как я, было не так уж мало. А канцеляристы любят подобные пафосные обороты…

– Водится за ними такой грех, – сказал я со знанием дела. – Итак, вы продолжали службу с новехоньким орденом на груди, получили в третий раз паспорт на другое имя, значит, готовилась какая-то операция? Уж не опять ли собрались в Германию?

– Вот именно.

– И вдруг вас отправляют в отставку по состоянию здоровья – причем медицинского заключения в личном деле нет. Что противоречит обычной канцелярской практике. Есть в этом какая-то странность, я бы сказал, неправильность. Неспроста все это было… Не расскажете ли, в чем там было дело? Хотя, если вам неприятно вспоминать, я не настаиваю…

– Ценю вашу деликатность… – усмехнулся Барея, как мне показалось, не без грусти.