Как Макс это воспринял?

– Как и все дети. Пока вливается в коллектив.

– Ты опять его в нормальную школу засунул, Меринов? Вот скажи – зачем? Если он не тянет, если ему там плохо... Зачем ты его мучаешь?

– Нормально ему там. Пока не жаловался.

– Ну, еще бы! – фыркает. – Он, наверное, рядом с тобой и слова такого не слышал – жалость.

Сука. Я даже не знаю, почему продолжаю этот разговор. Я всегда плохой. Я во всем плохой. Черствый мужлан, не сподобившийся оценить ее тонкую душевную организацию. Ну, сорян, чо…

– У тебя все? – уточняю для порядка, скрипнув зубами. Кажется, я, наконец, понял, из-за кого мне в прошлом году пришлось их полностью отреставрировать.

Денег на это ушло – вагон. Может, и правда подать на алименты? Пусть хоть так компенсирует мне ущерб.

– Перестань притворяться, что он нормальный! Это не так…

– Всего хорошего.

Отбиваю, к чертям, вызов. А самого трясет. Отхожу к окну, за которым со всех сторон разноцветными астрами взрываются фейерверки. И чего так взбеленился, спрашивается? Практически каждый наш разговор заканчивается как-то так. Пора бы уже привыкнуть – Люська живет в уверенности, что я тупо не могу признать, что мой сын – дебил.

И потому я его, видите ли, мучаю: таская по врачам, устраивая в обычную школу, а не в коррекционный класс, разговаривая с ним о необходимости вышки, путешествуя, в конце-то концов, куда-то вытаскивая из дома… Ей так легче. Я все понимаю. Легче оправдать тот факт, что сама она не справилась. Даже просто не попыталась во всем разобраться, дать нашему сыну шанс! Просто ушла в закат, едва узнав о Максовом диагнозе. И ничего ведь! Нормально ей жилось, да. И совесть ее ни капельки не мучила, представляете? Не мучила ровно до тех пор, пока не стало ясно, что далеко не все с ним так плохо, как нас было настращали. Что я в одиночку смог сделать то, что для нее оказалось непосильной задачей. Вот тут ее и нахлобучило – это как же так?

Вот ведь тварь… Пересрала мне весь праздник. Хорошо хоть Макс ничего не понял в своих наушниках. Так мне кажется, пока он не становится рядом и не кладет руку мне на пояс, неумело обнимая. Я замираю, боясь спугнуть. Постояв так какое-то время, сын «бодает» меня в плечо и отходит так же внезапно, как появляется. А у меня ступор. Макс так редко проявляет эмоции, что я по пальцам одной руки могу пересчитать подобные случаи.

За тем лишь исключением, что этот, определенно, самый… черт, даже как это описать – не знаю! Самый яркий, наверное. Тот, который я запомню на всю жизнь. В носу предательски щиплет.

– Ма-а-акс, ты куда пошел? А кто гуся будет есть?

– Он несъедобный.

– Да? Тогда нажимай на салат. Он из кулинарии.

Опять садимся за стол. За время, что я болтал с кукушкой, гусиный жир неаппетитно застыл на тарелке, но я все равно мужественно попытался откусить кусочек.