На каждый в отдельности и на все вместе взятые. Сейчас. В эту минуту. Для чего весь замут? Напомнить про роль семьи. Про то, что общее важнее частного. Мордой ткнуть в главный косяк.

— Я разберусь, — чеканю, когда наступает черед рот раскрыть. — И проблему решу, и от своего не отступлю.

— Ты мой сын, — заключает мрачно. — Помни об этом.

Как тут забудешь.

Щенок. Только выбился в лидера. Все, что получил в свои руки, могу в любой момент потерять. Все абсолютно. Только не рабыню, на которой вырезано клеймо.

Отец будто мысли читает.

— Что с твоей рабыней? — раздается вопрос.

— Ничего, — отвечаю.

И понимаю — вот оно. Основная цель визита. Надо обуздать чувства. Ярость в узду взять. Гнев загнать поглубже. Язык отгрызть, но лишнего не выдать.

Единственная вспышка станет фатальной. Похороню нас одним махом. Угроблю. Потом ничего не спасет. Не будет пути отхода.

Я должен скрывать как сильно увяз. Как погряз в собственной жертве, как пропитался ее ядом.

— Ты выводишь девку на люди, — произносит с усмешкой. — В магазины пускаешь. По ресторанам и операм за собой таскаешь. Скачки устроил. Обучаешь.

— Я этого не скрываю, — пожимаю плечами, губы кривлю: — Разве есть запрет?

— Так не принято, — цедит сквозь зубы, позволяет истинным эмоция взять верх, выбраться наружу, избавляется от привычной маски.

 — Никто и никогда такого не делал. Шлюху надо держать взаперти. Нечего ею хвастаться.

— Ну, мир изменился, — бросаю небрежно. — Обычай-то древний. Раньше многое было иначе.

— Думаешь, ты вправе вековой обычай менять? — его голос обещает кару богов.

— Я могу брать ее, — отрезаю холодно. — Везде, где пожелаю. Пусть привыкает. Могу ебать ее и в магазине, и в ресторане.

И в гребаной опере. Захочу прямо на своем жеребце эту бабу выдеру.

— Ты зарываешься, — обрывает.

— Я не вижу проблемы, — отмахиваюсь. — Зачем мы вообще обсуждаем мою подстилку? Ее задачи и без того понятны.

— Она наш долг.

Наш.

Холод. Раздирает до костей. Пробирает до печени. Глубже. Позвонки по одному выламывает, четко и методично.

Наш?!

Я готов врезать собственному отцу. Впервые. По-настоящему. Готов вогнать кулак в его челюсть. Бить. Бить. Бить. Чтоб не встал. Не оклемался.

Во мне пробуждается ярость. Дикая. Безудержная.

— Я забираю долг, — говорю ровно.

Я.

Черт раздери.

Ясно?!

Я.

И никто другой.

— Я так и не сумел научить тебя делиться, — произносит отец. — Тяжело самому все держать. Можно надорваться.

— Ничего, — хмыкаю. — Справлюсь."

"— Ты глава семьи, — проводит черту. — У тебя нет другого выбора.

— Ладно, — поднимаюсь. — Мне пора на встречу ехать. Полагаю, мы все выяснили. Больше нечего обсуждать.

Неуважение. Неприкрытое.

Но мне нужно убираться из кабинета. Быстрее. Зверь внутри зубами лязгает. Цепь скрипит. Жалобно. Вот-вот порвется.