Он нередко выматывал себя до состояния, когда глаза сами закрывались. Оставаться наедине со своими мыслями — в его жизни было самым сложным.

— Конечно, Давид. Я все помню.

— Ну и что тогда спрашиваешь?

— Значит, разрубил гордиев узел. Если хочешь знать, мы ужасно скучали по тебе прежнему.

— Тебе кажется.

— Есть такой вид насилия: убеждать людей, что их чувства ненастоящие. Ты им постоянно занимаешься. Еще с нашей первой встречи. Об этом твой психотерапевт ничего не сказал?

— Кругом насилие во всевозможных его проявлениях. — Он берет салфетку, тянется к Ярику, но на середине останавливается.

 — Давай лучше ты.

Не спорю и не учу его, как правильно. Не подбадриваю.

Сама помогаю детям, при этом постоянно кошусь на Давида. На то, как пристально он разглядывает мальчиков, словно они диковинные. Когда я воображала себе этот момент, он был куда романтичнее: воскресший Адам в моих фантазиях подбегал бы к сыновьям, подхватывал их на руки, прижимал к сердцу и начинал плакать как мальчишка. Я бы тогда чувствовала себя особенной. Наверное, я и правда его идеализировала. По крайней мере свое место в его жизни.

Он смотрит-смотрит-смотрит. Неотрывно, жадно, словно впитывает в себя их образы. Ему… интересно.

И это как будто маленькая победа. Возможно, рычаг? Потому что как иначе с ним теперь разговаривать я не представляю.

Детишки балуются, гулят.

— Что теперь будет? — спрашиваю я спокойно.

— Нам не обязательно обсуждать это прямо сейчас. Ты измотана и напугана."

"— Мой муж чуть не погиб, разумеется, я измотана! Сегодня страшный день. Во всех его проявлениях. И он только, блин, на середине.

— Рада, посмотри на меня.

Я качаю головой, но слушаюсь. Не сдерживаюсь, правда, и кривлюсь при виде карих глаз. Мне нравятся карие, такой цвет радужки у моих детей. Просто у Адам они лживые. Сплошная театральная постановка. Непрекращающийся сюр.

— Ты всегда была не по годам умненькой девочкой. Как ты думаешь, мне сейчас нужна смерть в отеле с расследованием и вытекающими?

— Вряд ли.

— Хорошо. Поэтому перестань трястись. Нам всем будет удобнее, чтобы твой муж пока оставался в здравии. Но лучше, чтобы подальше отсюда.

Надю бы тоже хорошо отослать. Она беззлобная, но дуреха. Мало ли что выкинет. Как в прошлый раз, например.

— Можно, мы тоже уедем? Пожалуйста, — сжимаю ладони. — Я обещаю, что привезу детей позже, когда ты снова захочешь их увидеть. Но сейчас мне плохо. Дурно. Я не могу на тебя смотреть. Я чувствую, будто заблудилась в лесу, и ничего не понимаю. Как ты это провернул? Неужели не было другого выхода?

Мы слышим шум, и оба оборачиваемся: Надя открывает дверь, впуская в домик поток холодного воздуха.