— В последнее время я так сильно по нему скучаю, что он мне всюду мерещится. В разных людях. Как будто живой, здоровый.

Это уже слишком. Я опускаю глаза. Напрягаюсь. Мешкаю.

— И что бы вы сделали, если бы он оказался вдруг жив?

Меня мгновенно швыряет в пот, и хватаюсь за горловину своей футболки. Тяну в сторону. Какая же жара.

Невыносимо.

Давид касается пальцами моего подбородка. Неожиданно. Как-то особенно резко и навязчиво.

Я сильно вздрагиваю всем телом.

Каждую клетку пронзает током, в мозг, как кинжал врезается мысль: «Адам делал точно также». Никто в мире больше не считает эрогенной зоной подбородок, самая идея этого какая-то чушь.

При этом на целую секунду я откликаюсь каждой клеточкой.

Задерживаю дыхание, резко вскидываю глаза, чтобы увидеть голод в глазах Северянина.

Глава 13

Голод, выжигающий клеймо на душе. Жажда тепла, близости. Буквально требование.

Сейчас.

Давид смотрит в упор, и я отчетливо вижу тонкие окружности вокруг его карих, мать его, зрачков.

Гребаные линзы.

БОЖЕ МОЙ! Я была права!

Счастье взрывается в каждой клетке! Но Адам не шевелится. И я… как будто тускнею тоже.

Застываю статуей. Подо мной будто тонкая корка льда, одно неверное движение, и провалюсь в ледяную бездну. Захлебнусь насмерть в этом озере, которое в нескольких шагах.

Растерявшись, я перевожу глаза на его губы.

Вновь вскидываю. Пытаюсь найти объяснение. Какое-то вменяемое оправдание, почему так.

Но он молчит, не помогая.

— Сними линзы, — напряженно, яростно, сквозь зубы. — Пожалуйста.

— Ответь мне, Радка, — говорит он с привычным, едва заметным южным акцентом, взявшимся из ниоткуда и ранящим в сердце. — Что бы ты сделала, будь он жив и здоров?

Пульс бьет.

Жив и здоров.

И счастлив. Без нас всех.

Пустота внутри вспыхивает и заполняется тягучим, черным чувством.

Сердце разрывается на части.

Черт. Черт. Черт.

Я окончательно сошла с ума. Самым натуральным образом. Дергаю подбородком, освобождаясь, но Давид снова касается меня пальцами. Я смотрю в его прищуренные карие глаза, в расширенные зрачки и начинаю дрожать. От горя и осознания.

От такого страшного понимания, что словами не описать.

Рывок, я сжимаю его запястье, отстраняюсь и говорю:

— Тогда я бы его сама убила.

Довольная улыбка расползается по губам Северянина, и в этот момент я отчетливо вижу след от шрама именно на том месте. Идеальная работа, издалека ни за что не заметишь.

Слезы капают на руку.

— Как бы ты это сделала, девочка? — спрашивает он.

— Пристрелила бы собственными руками. — Я пялюсь на него. Передо мной принц красивый, а не чудище, но никогда еще мне не было так жутко. Разум сопротивляется. Я хотела убедить себя, что мои навязчивые мысли — плод больной фантазии. К иному повороту я была не готова.