— А где ты планировал жить раньше? До того, как решил познакомиться с мальчиками.

— Частично в Карелии, частично где-то в Европе. Мне здесь не по себе, все чужое.

— А теперь?

— Теперь мне есть с кем говорить на русском, и есть чем заниматься.

Я прикладываюсь к его плечу, утыкаюсь носом:

— Отель в Карелии обязательно продавать? Там такие красивые виды на северное сияние.

— Зачем он нам, если ты больше не путешествуешь?

Прыскаю.

— Точно. Ни за что!

— Нам нужно тихое, незаметное место. Без лишних глаз. Просто жить. И заниматься своим.

— Звучит как идеальный план.

***Остаток вечера я провожу в его мягкой рубашке — она достаточно длинная, чтобы чувствовать себя защищённой. А еще тепло от ткани будто бы держит в целости. На прогулку с детьми и Кирой не нахожу в себе сил переодеться, лишь дополняю образ леггинсами и кроссовками.

Впятером мы долго дышим свежим воздухом. Кира, немного ошалев от происходящего, носится как угорелая. Новая местность, чужие запахи. Медведица никогда не выезжала настолько далеко от дома. Но она бодрится: рядом ее Адам, а значит, со всем можно справиться.

Дети стараются не отставать от акиты и так сильно выматываются, что после ванны и ужина заваливаются спать в обнимку, обмякшие и сладкие.

Пока Давид говорит по телефону, я успеваю умыться, но так и не могу себя заставить расстаться с его теплой рубашкой.

Когда он заходит в спальную, я сижу на кровати, и массирую икры кремом.

Останавливается в дверях, прислоняется плечом к косяку.

— Что? — спрашиваю я, не поднимая глаз. Знаю, что смотрит. — Ты разве не устала? — Его голос ниже обычного, мягкий, как кашемир. — Почему не спишь?

Кончики пальцев начинают покалывать.

— Вообще-то я не устаю от тебя.

Не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы начать уставать. Он усмехается, закрывает за собой дверь. Не торопится. Мы много занимались любовью в эту поездку. Бешено, рвано, до дрожи. Но сейчас всё иначе.

Он прикасается взглядом, прежде чем коснуться телом. Будто заставляет себя терпеть, и я захлебываюсь его предвкушением. Замираю в ожидании. Я заканчиваю с кремом, поджимаю ноги. Лампа отбрасывает мягкий свет на белые простыни. Давид проходит мимо, снимает рубашку, вешает на спинку стула.

Молчит. Я — тоже. Между нами натяжение — не как струна, а как густой воздух, которым тяжело дышать.

— Ты нарочно так села? — спрашивает. Я киваю:

— Чтобы ты увидел. Он приближается, и его лицо оказывается совсем рядом. — Я всегда тебя вижу, — произносит в мою шею, туда, где тонкая кожа, по которой прокатывается вибрация.

Сначала Давид прижимает губы к ключице, будто здоровается. Потом к плечу. Затем — ниже. Всё это через ткань рубашки, которую медленно расстёгивает одной рукой.