""К черту это"", - огрызнулся я, когда мимо нас прошли еще два человека. ""В старые времена это было жульничеством"". К тому времени я уже был на взводе. Впервые за весь день накопленные мили и мой темп начали утомлять меня, и он это заметил.

""Говорю тебе, Гоггинс"". Я посмотрел на Ти Джея, который протягивал их, словно знал, что представляет оружие последней надежды ворчливому самураю, который все еще держится за старые порядки. Я выхватил их, раздраженный тем, что отказываюсь от старой жесткой этики ультра. Но, с другой стороны, спорт развивался, и это была возможность для меня развиваться вместе с ним.

Как он и обещал, эти палки сняли с моих ног такую нагрузку, что они вдруг почувствовали себя свежими, и я устремился вверх по этой крутой горе.

Я двигался лучше и быстрее, чем за последние несколько часов. Я преодолевал опытных ультрабегунов, как множество слаломных флажков. Моя уверенность росла, а чувства обострялись по мере того, как я продвигался вперед. Я чувствовал себя настолько сильным и в потоке, что в моей памяти что-то всколыхнулось и всплыло на поверхность. Именно это делает такие соревнования, как Leadville, такими глубокими и поэтичными.

100-мильная гонка на высоте выжимает из вас все силы, и, поднимаясь по Powerline, я видел испуганного ребенка, который искал выходы, потому что был слеп к своим собственным возможностям.

***

Мое заикание проявилось в середине третьего класса, когда я учился во втором классе в Бразилии, штат Индиана. К пятому классу я не мог произнести и трех слов без заикания. Особенно плохо мне было рядом со взрослыми и незнакомыми людьми, и совсем плохо, когда приходилось выступать публично. Я никогда не забуду школьный спектакль.

Все знали, что я заикаюсь, но поскольку участие в спектакле было обязательным, учитель милосердно выделил мне роль с одной репликой. Я репетировал ее дома сотни раз. Иногда я спотыкался. Обычно все выходило гладко и без морщин, но под светом сцены я запинался.

Тишина была невыносимой. В зале присутствовало пятнадцать, максимум двадцать человек, все они были родителями, и более благосклонной аудитории нельзя было и ожидать. Все терпеливо ждали, почти желая, чтобы я заговорил. Несколько моих одноклассников хмыкнули, но большинство болели за меня.

Моя учительница смотрела широкими, чуткими глазами, как дрожит моя нижняя губа. Я знал, что это безнадежно, поэтому повернулся и ушел со сцены, даже не попытавшись выступить."

"Я училась в небольшой католической школе. Все в моем классе знали меня много лет, и мне было относительно комфортно рядом с ними. Большинство из них были рядом, когда в середине третьего класса у меня началось заикание, и они наблюдали, как оно превратилось в проклятие, от которого я не мог избавиться, когда меня просили читать вслух на уроках.