– Не ори, – только и произнес он устало в ответ.

Валера сидел на постели и смотрел в одну точку. Его лицо было холодной, непроницаемой маской. Я вдруг поняла, что в этот самый момент, когда ощущала себя, точно на вершине вулкана, он сам был пугающе… равнодушен.

– Не орать?! – сорвалась я. – Ты приводишь в наш дом ребенка – без предупреждения, без разговоров, и хочешь, чтобы я это воспринимала спокойно?! Да ты хоть понимаешь…

Я задохнулась – кончились резко силы, иссякло дыхание. Боль накатывала волнами, лишая возможности мыслить трезво.

– Ты же мне изменил… – прошептала беспомощно, а затем уже громче:

– Изменил! И не признался, не попросил прощения! Что происходит, Валера?!"

"Его бездействие, его молчание, окончательно вывели меня из себя. Подскочив к нему, я с размаху ударила мужа по лицу, желая получить от него хоть какую-то реакцию на то, что творилось!

Он выдержал мой удар стоически. Подняв на меня окаменевший взгляд, сказал:

– Мы не будем сейчас это все обсуждать. Просто займись ребенком!

Меня затрясло. Самый родной человек на моих глазах превратился в ледяную бесчувственную глыбу, которую было ничем не пронять. Никак не пробить.

– Нет, это ты займешься сейчас этим ребенком, – твердо отчеканила я. – А именно – вернешь его туда, откуда взял!

Следующий возникший в голове вопрос заставил испытать новый приступ боли.

– Кто его мать?! Почему он не с ней?!

Муж порывисто встал с места, надвинулся на меня, как сошедший с рельсов поезд, грозя раздавить. Смести. Уничтожить. Я впервые испугалась его. Испугалась того, кто всегда меня защищал.

– Злата, я же сказал – я не буду сейчас об этом говорить!

– Отлично! – огрызнулась я. – А потом говорить будет не с кем!

Я повернулась, готовая немедленно уйти прочь из дома, но он меня опередил. Рванул к выходу, громко хлопнул дверью на прощание и… все.

Все стихло. Осталось лишь мое нервное дыхание да размеренный шум проезжавших под окном машин…

…и маленький мальчик у двери. Внебрачный сын моего мужа.

На дрожащих ногах я вернулась в прихожую. Мальчик сидел на полу, по-прежнему вжимаясь всем телом в стену. Он не издавал ни звука, не позволял себе заплакать, но его глаза…

В его глазах застыла тысяча мук, куда более красноречивых, чем любой крик. По телу у меня пробежала дрожь. Было невыносимо сознавать, что передо мной находится результат измены того, кому так верила. Но вместе с тем… я не могла ничего поделать с осознанием того, что ребенок – не виноват во всем этом. Что он – всего лишь еще одна одинокая, мечущаяся душа. Точно, как и я.

– Миша… – проговорила я помертвевшими губами. – Ты есть хочешь?

Он так быстро замотал отрицательно головой, что я поняла – боится. И поэтому наверняка скрывает, что голоден.