Ксенофобией лохматые не страдают, вроде как.

Но, конечно, никто не отменял типичные дорожные неприятности.

На одном из поворотов дорогу перекрывают трое огромонов. Троица мохнатая, массивная, мечи наголо, грудные клетки — как пивные бочки.

— Эй, слышь, — рычит старший бурый огромон, из-за лохматости больше похожий на охломона. — Плати за проезд.

— А вы что, пограничная служба? — интересуюсь я с самой вежливой улыбкой, какую могу изобразить, не зевая.

— Нет, мы разбойники, — честно признаётся он, даже чуть горделиво. — И это наша дорога. Мы её держим.

— Правда? Но тут ведь нет дороги, — говорю с лёгким удивлением.

— Чего⁈

Все трое одновременно смотрят себе под ноги. Мохнатые морды вытягиваются.

— И правда, нет дороги, — бормочет один, чешет лохматый подбородок. Второй шмыгает носом, будто надеется найти дорогу по запаху.

Мои ментальные иллюзии сработали. Для них под ногами теперь бурьян, камни, пыль, заросли. Никакой мощёной дорожки. Только дикое пустое поле.

— Знаете, я бы рад оплатить, но мы ведь идём не по дороге, — пожимаю плечами. — Так что платить не за что.

Огромоны переминаются, переглядываются. Один, самый смышлёный, говорит с пониманием:

— А вообще разумно же, шеф?

Старший напряжённо щурится на горизонт, скребёт затылок.

— Да плавать на этого чудика! Где наша дорога? Где она, мать её?

Я великодушно машу рукой:

— А вон та не ваша?

Между холмами вдалеке вьётся мираж — светящаяся лента, фальшивая дорога, наложенная мной специально для них. Подсвечена ровно настолько, чтобы казалась лучшей дорогой.

Огромоны смотрят — и радостно светлеют лицами.

— И правда! — обрадованно ревёт один. — Наша дорога! Мы её нашли!

И всей гурьбой топают туда. Весёлые, довольные, как дети, которым вернули украденную игрушку. Даже не оглядываются.

Я же еду дальше, не торопясь. Белогривый ступает мягко, Змейка сзади, обняв меня всеми четырьмя руками, ворчит:

— Фака. Поррррвать хотела. Обломс мазака.

— Представится ещё возможность, — отвечаю спокойно. — И не раз.

Минуту спустя сзади раздаётся ор. Визг. Рёв. Паника. Потом — резкая, глухая тишина и далёкое, довольное звериное урчание, словно кто-то только что хорошо поужинал.

Я улыбаюсь.

Дорогу я наложил не куда попало, а прямо на берлогу медвежура. Приятного аппетита, косолапый.

* * *Дорога, в конце концов, упирается в нагромождение скал. Обходить — долго, да и в самой крупной скале зияет чёрный туннель. Арка — широкая, правильной прямоугольной формы, явно рукотворная, — хотя кое-где строители схалтурили: внутри со сводов лениво свисают сталактиты, капает влага, воздух сырой.

— Ну что, поехали в пасть горе, — бросаю я, и Белогривый уверенно шагает вперёд, будто знает, что в случае чего телепортнётся из любой ловушки и под завал не попадёт. В принципе, прав скакун.