Еще что-нибудь?

– Вода в льялах поднялась на три дюйма. По-видимому, от попаданий расшатался корпус.

– Откачивать!

– Вручную?

– Разумеется. Вы еще спрашиваете! Всю энергию котлов – на вал.

– Слушаюсь.

Козырнув, Враницкий так и замер с ладонью у виска. То, что он увидел, так потрясло обычно немногословного и даже угрюмого старшего офицера, что он, забыв обо всем на свете, воскликнул:

– Леонтий Порфирьевич, да ведь они отворачивают! Отворачивают!

– Вижу, – коротко бросил Пыхачев.

И действительно: все четыре пирата показали борта, разворачиваясь на обратный курс.

Над русским корветом прокатилось громовое «ура».

– Разрешите по крайней мере теперь сбавить ход, Леонтий Порфирьевич…

– Нет. Не сметь!

– Подшипник не выдержит, – напомнил Враницкий. – Или котлы взорвутся, или паропроводы лопнут. Позвольте уменьшить ход хотя бы до штатных четырнадцати узлов.

– До пятнадцати, – уступил Пыхачев.

Старший офицер со всех ног слетел по трапам вниз к Канчеялову. Тот воспринял распоряжение, поморщившись:

– Серединка на половинку, Павел Васильевич. Оно, конечно, хорошо, что противник уходит. А только взлететь на воздух мы все равно еще можем.

Поверьте, очень не хочется. Моряку полагается погибать в чистом белье, а на мне что? Да разве можно здесь сохранить чистое? – Разгладив усы, лейтенант поморщился. – Ну вот видели, а? На каждом усе полфунта сажи, хоть трубочиста зови.

– Потерпите еще немного, прошу вас. – Никогда до сей минуты старший офицер не просил подчиненных. – Продержитесь хотя бы полчаса. Потом мы сменим курс и воспользуемся парусами. Кажется, ветер вновь свежеет. А уж когда спустимся южнее, сможем спокойно заняться ремонтом машин и выщелачиванием котлов.

Угля не будет до самых Азор.

– И водки, – невесело усмехнулся Канчеялов. – Следовало бы выдать команде двойную порцию, а выдать нечего.

– Что-нибудь придумаем, – чуть заметно усмехнулся Враницкий. – Люди поработали отлично. Низкий поклон «Чухонцу», без него бы мы не вырвались. Спасибо и графу Лопухину, он всех нас спас, царствие ему небесное… – И Враницкий, вздохнув, перекрестился.

…В запертой и опечатанной Розеном каюте графа с дагерротипа в простой картонной рамке чуть насмешливо и загадочно улыбалось прекрасное женское лицо.

Тому дерзостному, кто рискнул бы войти сюда, сорвав печать, могло показаться, что великой княжне Екатерине Константиновне нет никакого дела ни до некоего графа, угодившего в норманнский плен, ни до «Победослава», что с каждой минутой увеличивал отрыв от пиратской эскадры, уходя курсом вест-зюйд-вест в открытый океан.

Глава десятая,

в которой царские дети равно страдают, но каждый по-своему

Император Константин Александрович любил гулять в Нижнем парке Петергофа.