Я не любил публичные казни — они ожесточают людей, превращают смерть в зрелище. Но сейчас было важно показать: закон есть закон. Даже во время Гона, особенно во время Гона.

На рассвете почти весь острог собрался на центральной площади. Посреди возвышался собранный на скорую руку эшафот с двумя петлями. Осуждённых вывели под конвоем — Митька плакал и бормотал молитвы, Иуда шёл, глядя себе под ноги.

Я поднялся на помост, окинул взглядом собравшихся. Лица были суровыми, но понимающими.

— Жители Угрюма! — голос разнёсся над площадью. — Перед вами два человека, которые в час испытаний выбрали путь шакала.

Пока вы делились последним с соседями, они крали, причём крали у своих же. Пока матери урезали свой паёк ради детей, эти отнимали еду у малышей. Они планировали грабежи и насилие.

Собравшиеся загудели, мрачнея на глазах. Женщина с тремя детьми прижала младшего к себе и отвернулась. Кто-то из мужчин сплюнул в сторону эшафота.

— Эти двое переступили черту, отделяющую человека от зверя. Они отреклись от человечности ради наживы. Закон военного времени прост и жесток, как сама война, но без него мы превратимся в стаю, где каждый сам за себя.

А такая стая обречена. Пусть их судьба станет предостережением для всех, кто в час испытаний поддастся искушению. Мы — люди, и должны оставаться людьми даже перед лицом адских отродий. Закон и честь — это то, что отличает нас от тварей за стенами. Нарушивший закон становится врагом всего острога.

— Правильно! — выкрикнул кто-то из толпы. — Крысы поганые!

«Милосердие к виновным — это жестокость к невиновным». Так говорил мой отец, и этот урок я усвоил сполна.

Я заметил Бориса в первых рядах — он кивнул, подтверждая правильность решения.

Рядом стояла Василиса, её лицо было бледным, но взгляд твёрдым. Она понимала необходимость происходящего. Чуть поодаль я увидел Черкасского — пиромант смотрел на осуждённых без жалости, скорее с презрением к тем, кто пал так низко.

Петли затянулись на шеях осуждённых. Митька всхлипнул, Иуда прохрипел:

— Проклинаю…

Я не дал ему закончить. Подошёл и лично вышиб табуретки из-под ног обоих. Верёвки натянулись, тела дёрнулись и повисли.

Так бесславно закончилась история двух воров, которые в чём-то были хуже Бздыхов за нашими стенами.

Те хотя бы не прикидываются людьми.

Толпа молча смотрела, как покачиваются тела. Потом начала расходиться.

Я остался на помосте, глядя на мёртвых воров. Не испытывал удовлетворения или радости — только тяжесть необходимости. В моей прошлой жизни я не раз приводил приговор в исполнение, но подобная работа никогда не станет мне по нраву.

— Снимите их через час, — приказал я караульным. — Похороните. Без почестей, но по-человечески.