В дом ввалились шумно, скинули верхнюю одежду и обувь, шумно расселись за стол и, приговаривая и нахваливая хозяйку, с удовольствием стали накладывать еду.

Валентина встала и подняла руку.

– Обождите!

Все остановились и притихли.

– За светлую память нашего Санечки! – сказала Валентина. – Душа его еще бродит, до сороковин будет бродить. А после успокоится. Я точно знаю, попадет мой Санечка в рай! По-другому и быть не может!

Соглашаясь, все закивали.

Валентина строго оглядела гостей.

– Подождите еще минуту. Жизнь мы с ним, с Санечкой моим, прожили честную и хорошую. В ладу и любви. Низкий поклон тебе. – Она посмотрела на его фотографию, под которой стояла рюмка водки, накрытая куском черного хлеба. – И проводили тебя, Санечка, хорошо. Правильно проводили. Все пришли. И Иришка наша приехала! Спи спокойно, мой хороший. И знай, не было женщины счастливее меня. Спасибо тебе.

За столом стояла тишина. Валентина выпила первой, гости потянулись за ней.

Осторожно поставив рюмку на стол, она наконец улыбнулась:

– Кушайте, гости дорогие. Не стесняйтесь. Вот кутья, блины поминальные. И спасибо, что пришли.

Никто и не думал стесняться. За столом пошли разговоры, воспоминания. Говорили про Рининого отца: сначала, дескать, не приняли его – чужой. Пусть не городской, свой, деревенский, а чужой. Незнакомый, а значит, непонятный. Да еще и семью в Москве оставил, а это всегда осуждалось. Ну и Валентине тогда досталось. Осуждали: мужика из семьи увела, ну и завидовали: образованный, тихий. Непьющий. Не то что руку не поднимал – не орал никогда. И вправду, мирно жили, по-людски. Ну а потом его приняли: свой. Ну и Валька молодец – своего счастья не упустила. А была бы у Сани городская жена хорошей, не сбежал бы. На этой фразе, оброненной Леной Бахоткиной, все с испугом посмотрели на Рину.

– Да все нормально, – отозвалась она. – Вы правы, если бы у родителей все было хорошо, папа бы ни за что не ушел. А меня он не бросал, не сомневайтесь. Раз в полгода приезжал и часто звонил.

Все с облегчением выдохнули: слава богу, что не обиделась!

Захмелевшие мужики выходили курить на крыльцо, женщины торопливо убирали со стола и помогали накрывать чай. Все уже посматривали на настенные ходики – дома ждали дела.

После чая и сладких пирогов гости поспешили домой, у порога шумно благодарив и ободряя хозяйку. Осталась только Нинка, домывала на кухне посуду.

Валентина села на диван.

– Устала. Ну все, кажется. Справили. Теперь только сороковины.

Вернулась раскрасневшаяся Нина и предложила «по сто граммов, за упокой и светлую память».

Сели, выпили, Рина быстро захмелела. Ну и пошли разговоры «за жисть».

Нина жаловалась на мужа, Валентина успокаивала ее.