– Рина вошла в дом, побросала в сумку вещи, взяла телефон и села на кровать.

Мишка откликнулся сразу:

– За вами и на вокзал? Ага, согласен. Да не беспокойтесь вы, какие деньги? Я что, нуждаюсь? – обиделся он. – Через полчаса буду, выходите во двор.

Рина подошла к окну: улица, покосившиеся домики. Кое-где дым из труб – топят. И правильно, несмотря на чудесную погоду, в избах прохладно – осень. За домами желтое поле и темно-зеленый лес, вдалеке, переливаясь на солнце, блестит серебристой змейкой речка.

Тихо и спокойно. Звенящую тишину нарушают вскрики пролетающих птиц, гогот утиного клина и стук топора – где-то рубят дрова.

Рина достала из сумки фотографию отца.

– Ну все, пап. Пока. Вот я и выбралась к тебе, наконец получилось. Грустно получилось, печально. Я приехала, а тебя тут уже нет. Так и не порыбачили мы, пап. И за грибами не сходили. И в речке твоей не искупались. И не поговорили. Прости. Такая вот жизнь дурацкая. Все как-то поздно случается, как-то неправильно, пап. – Она убрала фотографию в сумку, в последний раз оглядела горницу, свое временное пристанище, и вышла во двор.

Валентина стояла у калитки.

– А, собралась! – кивнула она. – Пять минут – и едем! Нина моя отказалась, приболела чего-то. Она давлением с молодости мается. А уж сейчас и подавно.

В машине Михаил попытался завести с Риной разговор:

– Уезжаете? Не показались наши места?

Рина улыбнулась:

– Да почему же? Еще как показались. Красота, куда ни посмотри. Только у меня работа, как вы понимаете. Короче, труба зовет.

Рина смотрела по сторонам, прощаясь с окрестностями, пролетавшими хуторами и деревеньками, мокрым лесом, опавшими листьями, желтыми, пустыми полями. Со всей этой красотой, прекрасной, но чужой. Почему-то сжалось сердце. Как будто именно в эти минуты она прощалась с отцом. Теперь навсегда.

Зазвонил телефон, и Рина вздрогнула от неожиданности. Эдик.

– Да. Еду, еду! К утру буду в Москве. Встречай на вокзале!

Слышно было отвратительно, Эдик что-то говорил, но звук пропадал, и, раздраженная, Рина собралась было дать отбой, но тут услышала то, что привело ее в ярость.

– Что? – переспросила она. – Как это так? Как зарубили? Да такого не может быть! Кто? Сам? Ты спятил, Эдик? Как он мог зарубить? Он же ждал наш проект, как манну небесную. Говорил, что он беспроигрышный и что здесь вообще не будет осечек!

Разговор по-прежнему прерывался, в трубке сипело, шипело и крякало.

Рина не на шутку распсиховалась: вспотела, дрожащими руками расстегнула ворот куртки, сорвала с шеи платок, отерла со лба пот и как заведенная повторяла:

– Эдик! Алло! Ты меня слышишь? – Я тебя плохо! Отвратительно просто! Что-что? Повтори! Повтори, слышишь? – И снова: – Нет, я не верю. Этого просто не может быть!

Разговор прервался – разъединили.