Митька, Маргошкин сын, был в порядке: окончил Бауманку, хорошо зарабатывал, удачно женился и родил двоих детей."

"Встречались они на кладбище раз в год, на годовщину Маргошкиной смерти. Слава богу, Игорю хватало ума не брать с собой новую жену. Молча стояли у ухоженной могилы, Рина раскладывала цветы и смотрела Маргошке в глаза: «Видишь, родная, у нас все хорошо. И у Митьки, слава богу, и у Игоря. Да и у меня… Ничего, все слава богу».

Молча шли обратно. Наскоро прощались у выхода, почему-то смущались, и она, и Игорь. Прощались до следующего года. Игорь приобнимал ее и смущенно отводил взгляд. Со взрослым Митькой прощались за руку. В эти моменты Рина вспоминала, как подмывала его, обкаканного младенца, под краном.

Когда становилось совсем тухло, она ехала к Маргошке одна. Как-то приехала в декабре, днем. Что-то было совсем нестерпимо тошно и одиноко. Поговорила с подругой, положила ей остро пахнувшие еловые ветки: «С Новым годом, родная!» – и медленно побрела к выходу. Было уже почти темно, наступили торопливые декабрьские сумерки, и Рине стало не по себе. Снега совсем было мало, и был он жесткий, осевший, слежавшийся. Над головой громко прокаркала стая огромных ворон. Они пролетели так низко, что Рина втянула голову. Птиц она не любила и побаивалась и их жадных клювов, и острых когтей. Потом воцарилась невыносимая, давящая, гулкая тишина, стало совсем страшно. Из темноты выглядывали памятники, темнели мокрые, озябшие деревья. Рина поежилась и бросилась к выходу. Куда поперлась на ночь глядя, дура? Кто едет на кладбище в темноту да в одиночку? Почти бежала до выхода, выскочила за ворота и только там выдохнула.

Дома выпила две рюмки водки и, заливаясь пьяными слезами, рухнула на диван.

«Маргошка. Молодая, красивая, умная. Успешная и счастливая: чудесный муж, прекрасный сын. И вот так… Как ты там, подруга?»

Никого и никогда ближе Маргошки у Рины не было. Только ей Рина могла рассказать все. Абсолютно все, без утайки. Про свою веселую мать, быстро забывшую об оставшейся в одиночестве дочери. Про отца, уехавшего в глушь и появлявшегося в лучшем случае раз в полгода. Про свои романы и про своих мужчин, оказавшихся никчемными слабаками и трусами. Про свои страдания и страхи, тоску и переживания. Да про все. И ничего, ничего было не стыдно.

Как Маргошка умела слушать! Слушать и слышать. Как тонко, иронично, отзывалась обо всем, с долей здорового цинизма, который снимал пафос с Рининых страданий. И тут же отпускало, отступало и отлетало. Чудеса. И, горько всхлипнув последний раз, Рина начинала давиться смехом и махать на подругу рукой:

– Да хватит тебе, у меня тут горе, а ты…

– Горе, ага! Чтоб это было твое последнее горе, родная.

Увы, не последнее. И не самое страшное. Самое страшное было тогда, когда заболела Маргошка.