Сначала жили как соседи: я у себя, он в горнице. По хозяйству помогал, врать не буду. Сразу хозяином себя почувствовал, резко за все взялся. И крышу подлатал, и сарай подправил. И с сеном управился. Поначалу тяжело ему было – говорил, что от физической работы отвык. Но потом все наладилось. Нутро крестьянское само за себя говорит – все у него спорилось, все получалось.

Мы почти все время молчали. Так, перекинемся за столом по делу: планы на завтра, ерунда, короче. И расходимся. Он все удивлялся: «Валя, да у тебя даже телевизора нет. У всех есть, а у тебя нет». И правда, телевизора не было. На кой? Радиоточка есть, и достаточно.

Газеты он в поселке покупал. В общем, жили мы так до поры. А потом стали жить по-другому.

Рина кивнула.

– Понимаю. Значит, так было надо вам и ему.

Валентина встала, пошла на кухню, загремела посудой, заваривая свежий чай. Рина слышала ее приглушенные всхлипы.

Принесла чайник со свежей заваркой, положила в вазочку моченую бруснику и нарезала свежий хлеб.

– Ешь. Брусника моченая хорошо заразу выводит – воду из тебя будет гнать, почки чистить.

Рина послушно зачерпнула ложку – плотные, горьковатые ягоды лопались на языке.

– Ему, Санечке, не сразу хорошо здесь стало, – тихо сказала Валентина. – Переживал он здорово, по тебе тосковал. Сказал однажды: «Преступник я, Валя. Дочку бросил. О себе в первую очередь подумал, а не о ней». А как-то сказал: «Я, Валя, как на пароме: от одного берега отчалил, а к другому пока не пристал. Болтаюсь где-то между».

Жалко мне его было, даже обратно в город гнала.

А два раза он чуть сам не уехал. Я видела – мучается. Ходит мрачный, потерянный. На вопросы не отвечает, будто не слышит. Ну я и замолчала, что в душу к человеку ломиться? Захочет – сам скажет. Но вижу – мозгует, как быть. Я ни слова. Ни за что удерживать бы не стала! Отревелась бы, и все. А однажды в саду ковырялась и в окно увидела: замер он над раскрытым чемоданом. Стоит и глядит в него. А чемодан наполовину полный. Остальные вещи из шифоньера вытащил и на кровать бросил.

Я стою под окном ни жива ни мертва. Сердце где-то в горле колотится. Все, думаю. Уезжает. К жене возвращается, к дочке. Прислонилась к яблоне и глаза закрыла. Уйду, думаю. Уйду в лес или к Нинке, чтобы ему легче было решиться.

Оглядела себя: руки по локоть в земле, калоши на голых ногах и халат байковый, старый, мамин еще. Я ж из огорода вышла – капусту окапывала. Да и холодно. Думаю, уйду так – свалюсь с воспалением легких. У меня с детства: чуть подстыну – вся хворь на легкие. Решила, сейчас схвачу ватник в сенях и сбегу. У Нинки сховаюсь. В сени сунулась, ватник с гвоздя цап и на цыпочках обратно, чтобы ступеньки не скрипнули. Бегу к калитке, сердце заходится, ноги дрожат, руки ледяные. Ох, скорей бы выскочить!

Только за калитку взялась – Саня.