Там хороший приход, светлый. И батюшка хороший, отец Яков, Саня с ним дружил.

– Вот как! – удивилась Рина. – Отец венчался?

Никогда разговоров о Боге они не вели, никогда. Только вспомнила: была у отца икона, лежала в его письменном столе. Не икона – иконка, маленькая, размером чуть меньше ученической тетради, темная, как закопченная. На ней строгий женский лик. Даже не строгий – суровый. Иконка была прабабкина, из Крокодинова. «Просто память», – коротко объяснил ей однажды отец и почему-то смутился. Рина помнила, как боялась ее в детстве. Отец ходил в церковь, венчался, дружил с батюшкой? Да, чудеса. Она подумала, что совсем не знала своего отца.

Вот, значит, как проходила их жизнь: сено, картошка, скотина. Лес и грибы, рыбалка – это из развлечений, для души. В гости к батюшке, долгие чаепития под самовар и разговоры о Божественном. Ну не о машинах и тряпках же говорить, не та компания.

Впрочем, ни одного священнослужителя Рина не знала – не пришлось. И о чем они разговаривают, даже не представляла.

«А они действительно похожи с Валентиной, – подумала она, – оба молчуны, любители природы и тишины. А с мамой ничего не было общего, ничего». Шурочка обожала шумные компании, толпы друзей, громкую музыку и разговоры до утра – бесконечные разговоры о книгах и фильмах, мечты о путешествиях. Кинофестивали. Она рвалась туда, преодолевая любые препятствия, – только бы достать пропуск или билет. Отец гостей не любил. Говорил – шумно, хочет побыть в тишине, и часто по воскресеньям уезжал за город. Называлось это «просто подышать и помолчать». Иногда брал с собой Рину.

Машины его не интересовали, а Шурочка всегда мечтала об автомобиле. Кстати, через год после развода насобирала в долг денег и купила «Москвич», села за руль, и понеслось. Водителем она была отменным – лихим и бесстрашным. Водила лучше любого мужика. Куда только не ездила на своей «ласточке» – и в Прибалтику, и в Крым.

А еще мама любила красивые шмотки – скупала у спекулянток кофточки, брючки. И выглядела шикарно – просто кинозвезда. Отец тряпки не просто не любил – презирал. Даже разговоры о них пресекал – морщился, как от зубной боли. Да и подружек маминых не жаловал – трепачки и хвастуньи. Правда, никогда не мешал. У них часто собирались «девочки», Шурочкины подружки. Пили сухое вино или коньяк, курили и трепались до бесконечности. Шурочке эти посиделки были необходимы. Про мужа подружкам говорила: «Не обращайте внимания! Сейчас уйдет к себе и мешать не будет». Он и вправду не мешал – делал три бутерброда, заваривал чай и уходил к себе.

Правда, после ухода «девочек» морщился от дыма и раздраженно, со стуком распахивал настежь окно – выражал недовольство. Шурочка, конечно, злилась. И они снова ругались.