Окружавшие меня серость и неприветливость нагоняли тоску, и я автоматически ускорила шаг, торопясь как можно скорее отыскать среди этих мрачных коридоров-лабиринтов мужа.

Он обнаружился возле одной из палат. Сидел, опустив голову ниже колен, словно тоже не мог выносить всю эту пугающую действительность, или просто не имел сил, чтобы держать голову прямо.

Глеб даже не заметил, как я подошла. Бесшумно присев рядом, я судорожно пыталась подобрать подходящие слова, но не нашла ничего лучше, чем просто спросить:

– Как ты?

Он вздрогнул, услышав мой голос. Резко выпрямился, в глазах промелькнула радость пополам с неверием.

А дальше… просто обнял меня, стиснул так крепко, словно я одна могла дать ему сейчас силы на то чтобы держаться, словно я была источником самой жизни.

Оттолкнуть его не хватило духу. Да, наверно, во мне и не было столько сил, чтобы суметь разжать его руки-цепи, высвободиться из этой отчаянной хватки…

– Спасибо, – донеслось до меня негромко. – Спасибо, что приехала.

Он говорил с такой благодарностью, словно и сам не верил, что я буду рядом, не отвернусь. И в этот миг между нами будто бы протянулись тонкие ниточки былой близости, возникло ощущение, что мы не чужие друг другу… еще не чужие.

Не знаю, сколько мы просидели вот так: тесно прильнув телом к телу, вслушиваясь в биение сердец друг друга, смешивая два дыхания в одно… Но вот Глеб наконец отстранился. Выпустил меня из объятий, но тут же потянулся рукой к руке, сжал так, словно выпустить мою ладонь из пальцев для него было подобно смерти…

Мы помолчали некоторое время. Наконец я отважилась спросить:

– Что произошло?

Он качнул головой, будто сокрушаясь о чем-то, мучимый чем-то, что не давало ему покоя…

– Это я виноват.

– Не верю.

Он шумно выдохнул, запустил свободную руку в волосы…

– Я сказал ей, что мы решили поменять Тео имя. Это последнее, что я помню. А потом она упала и…

Он не договорил, но все было ясно и так.

Я ощутила, как по душе расползается горечь: все же Римма Феликсовна умела все обратить в свою пользу. Конечно, она не нарочно устроила себе этот сердечный приступ, но… не было сомнений: это происшествие привяжет Глеба к ней еще сильнее, чем прежде.

Впрочем, меня это совсем не должно было волновать.

И все же…

– Жалеешь об этом? – вырвалось как-то само собой, помимо воли.

Муж обратил ко мне свое бледное, осунувшееся лицо.

– О чем?

Губы сами собой сложились в горькую гримасу.

– О том, что попытался объявить независимость.

К моему удивлению, Глеб даже не задумался над ответом.

– Нет. Жалею только о том, что сделал все… вот так. Накричал на нее, был так резок, безобразно груб… А ведь она могла умереть. Умереть, понимаешь? А я… мне даже… я даже… уже не смог бы попросить прощения."

"Да, я понимала.