Этот мужчина отслеживал мою реакцию — каждую мою эмоцию.

Я поняла, что Давид ждал благодарности. Значит, благодаря ему я выжила после родов, даже когда мои настоящие шансы близились к нулю.

Давид ждал удивления, но его не было:

— И что?

— Не понял.

— Я все знаю. Спасать детей, а не меня было моим решением.

Давид подскочил с кресла… разъяренный.

Правда медленно доходила до него. Реалии жизни, с которыми он был не согласен.

— Таков был уговор с Эмином. Мы заключили сделку. Эмин договорился с Паниной. Я не числилась ни как клиент, ни как пациент, чтобы ни у кого не было проблем.

Я сжалась от грохота.

Давид опрокинул столик — единственную преграду между ним и мной.

Его глаза были темны как безлунная ночь, а челюсти крепко сжаты.

— Значит, — Давид недобро прищурился, — когда ты уходила с ней, ты фактически прощалась со мной?

— Я приняла такое решение еще тогда, когда согласилась рожать и думала, что ты мертв.

— Почему? — процедил сквозь зубы, — почему ты решила сдохнуть, выбрав еще не родившихся детей? Каковы шансы, что они бы родились? Выжили?

— Но они выжили.

Я замолчала.

Давид подошел близко и сжал пальцами мой подбородок.

Больно. Давид редко бывал нежным — только в постели, когда овладевал мною. В остальное время я боялась его.

— Они могли умереть. Внутри тебя или после родов. Или через год. В таких случаях выбирают женщину. Даже я, блд, выбрал тебя. Ты понимаешь это, сука?

Свой вопрос он проорал. В ярости.

В безысходности.

В отчаянии.

Больше, чем моя отключка после родов, его добило мое нежелание жить. Я так сама решила.

— Их было двое, а я одна.

— Что это значит?

Я опустила взгляд, когда Давид позволил. Но руки с моего лица он не убрал — держал, трогал, не отпускал.

— Шансов выжить у них было больше, чем у меня в процессе родов.

— Откуда, блд, ты знала это? Я поседел. Поседел, ты это видишь? Смотри сюда.

Я было отвернулась, только он не позволил. Вернул в исходное положение и заставил смотреть на висок, который, и правда отсвечивал блестяще-серым.

— Это за одну проклятую ночь, когда тебя буквально вытащили с того света. Поэтому Панина мертва. А ты жива, — процедил тихо.

— Убивать — твой конек.

Я прикусила язык. Острый, смертельный.

Давид был на грани, его подбородок стал почти квадратным.

Если бы я не знала, что Давид не бьет женщин, я бы непременно этого ждала. Доменико бил… я помнила, как это больно.

— Спасибо, — выдавила тихо, — спасибо, Давид."

"— Мне не надо спасибо. Я хочу знать, кто позволил тебе выбирать жизнь детей, а не свою?

— Порок.

Давид не понял. Перехватил меня за волосы — мягко, не больно, и заставил смотреть на него.

Я повторила:

— Я благодарна тебе за спасение, только все это бессмысленно. У меня порок сердца, Давид. Я узнала об этом спустя три года после смерти родителей.