А кучер, доживи он до ста лет, в жизни не узнает, что песенка эта неправильная, что в этом столетии ей никак не полагается быть. Именно в таких вот мелких, ничему и никому не вредящих нарушениях устава и заключался тот самый батальонный шик, который в разных воинских частях проявляется по-разному. Принято так, что тут поделать, не нами заведено, господа офицеры…

— Из офицеров будете, барин? — спросил кучер, не оборачиваясь. Должно быть, ему тоже было скучно.

— Да, — сказал Савельев."

"— Тогда оно и понятно… Вашему благородию слава бывает только через кровушку… Благородные господа не то что наш брат мужик… Эх… — он тяжко вздохнул.

 — У меня племянничек в гренадерах… Уж не прогневайтесь, барин, но не было б подольше войны…

— А который ему год? — спросил Савельев.

Кучер помедлил:

— Считая от мясопуста… Двадцать третий пошел. А что?

— Да ничего, — сказал Савельев. — Долго ему еще служить…

— Долго… — вздохнул кучер.

Если прибавить к нынешнему году еще тринадцать, что для человека образованного сущая чепуха… Да, неведомый племянник имеет все шансы угодить в пекло Семилетней войны — очень уж многих туда бросили, а полк наверняка не гвардейский, так что в тылу не останется.

Правда, и об этом мужичина не узнает — точнее, узнает сам, но не скоро, если только доживет, конечно…

— Отож! — удовлетворенно воскликнул кучер. — Считайте, барин, что уже и приехали…

Савельев огляделся. Сказал искренне:

— Зажиточно у вашего князя мужики живут…

Они как раз въезжали в небольшую деревеньку. Дома ничем не напоминали те убогие лачуги, какие Савельеву доводилось видеть и в своем году, в европейской части Российской империи.

Гораздо больше это походило на сибирскую деревню: дома, как один, добротные, крыты не соломой, а дранкой, надворные постройки и хлевы выглядят столь же основательно, обширные огороды, заваленные сейчас снегом, обнесены аккуратными, ухоженными изгородями — ни единой дырки, нигде ничего не покосилось. Куда ни глянь — благолепие и процветание…

— Да это как бы сказать, барин, и не деревня будет, — проговорил ямщик, очень осторожно подбирая слова.

 — Его сиятельство терпеть не могут потреблять за столом ничего купленного — ну разве что лесную дичину, которая людями не разводится. Вот и велели тут устроить огороды-сады, птичники, свинарники и все такое прочее, чтобы вкушать исключительно у себя выращенное.

Савельев спросил с неподдельным любопытством:

— И как насчет той живности, что в России не водится, и тех фруктов-ягод, что у нас не произрастают?

— Ну, тут уж его сиятельство для себя допускает поблажку.