Звезды в глазах просто как блядский фейерверк, и еще какие-то долбаные колокольчики, которые смешиваются вместе с нашими с Принцессой стонами в унисон.

Я, блядь, просто забираю свое. Как какое-то животное, заполняю собой свою самку.

И будь я проклят, если она не кончает так же сильно, как и я, вгрызаясь в мою шею, как ненормальная.

Я полностью опустошен в ней. Весь, мать его, выжат ею.

И чувствую себя просто охуеть, как хорошо.

Мы дышим тяжело, как после забега, и какое-то время просто не двигаемся, полностью лишенные контроля над своими телами. Ее кожа блестит от пота, волосы прилипли ко лбу и соски, когда пробегаю по ним ладонями, почти болезненно покалывают кожу.

— Все хорошо? – спрашиваю, когда ко мне возвращается способность говорить.

Даниэла улыбается в темноте комнаты и поднимает руки, чтобы погладить крылья у меня на груди. И внутри все сжимается, и кажется, что я родился на свет, чтобы меня трогали именно эти руки, и чтобы дышать разделенным именно с этой женщиной одним воздухом. Какая-то долбанутая на всю голову романтика, от которой я бы сам плевался, но ведь это – Даниэла, и в ней прекрасно абсолютно все.

Даже чужой ребенок, о котором я стараюсь не думать.

Я беру ее на руки и отношу в постель, укрываю - и Даниэла зевает, даже не трудясь прикрыт рот ладонью. Акт полного доверия, признания меня «своим», как будто мы давно женаты и нам незачем кисейничать друг перед другом.

— Я был поздним ребенком, - зачем-то говорю ей, когда Даниэла прижимается к моему боку. – Мама тоже долго не могла… ну, как ты."

"Чувствую ее кивок. И продолжаю рассказывать, как мои родители ездили сначала по врачам, потом, когда надежды не осталось, мама ушла в народ – к бабкам, которые ее и выкатывали, и отмаливали, и что только с ней не делали.

Ничего не помогало. Поэтому о том, что есть я, они узнали только на втором месяце, спустя пару лет после того, как сдались. Мать любила рассказывать мне эту чудесную историю моего появления, но я всегда фыркал и пытался убежать, когда она заводила очередное «тебя бог послал». Потому что в бога я не верил, только в себя самого.

А потом, когда родителей не стало, история как-то потерялась на задворках памяти. И вот теперь я лежу в постели с моей Бархатной Принцессой, глажу ее по голове и удивляюсь, что пересказываю почти в точности материными словами.

Которые, как оказалось, врезались в самое сердце.

— Они дали тебе красивое имя, – говорит Даниэла, перекатываясь на меня сверху. Волосы падают вдоль ее головы и водопадом закрывают наши лица от внешнего мира. – Если будет мальчик…

И спотыкается, вдруг осознавая, что перешла на территорию, куда мы оба пока не осмеливаемся шагнуть.

Очевидно, что нас тянет друг к другу.