Ал смотрел на него и думал лишь о том, что его шея кажется очень уязвимой в этот момент. Сделать только шаг вперед, взмах меча, и его кровь, наконец, все закончит… На мгновение он представил это столь отчетливо-ярко, что даже побледнел.

Шен же вновь повернулся к нему, окинул взглядом, посмотрел внимательно, чуть склонив голову на бок, и произнес:

— Знаешь, почему это письмо так выглядело? В начале я ведь в самом деле собирался как обычно подыскать правильные слова, сгладить острые углы и даже извиниться… — Он тихо хмыкнул себе под нос, словно сама мысль об извинениях вызывала в нем еле сдерживаемую иронию. — Заметил смену тона? «Ал, у тебя есть право злиться», — словно дразнясь, процитировал он высоким тоном. — А затем: «Глупец, неспособный услышать чужие слова, даже если их прокричат тебе на ухо!» Да-а-а, я так старательно пытался сделать вид, что уважаю твое мнение. — Шен вздохнул. — Но на самом деле нет. В моих глазах ты был и остаешься ребенком.

Ал с силой сжал рукоять меча, исподлобья наблюдая за Шеном, словно загнанный зверь за отвлекшимся охотником. Шен даже принялся расхаживать из стороны в сторону, увлекшись своим монологом:

— Ты не виноват, нет! Тебе просто недостает жизненного опыта. Когда-нибудь в тебе действительно будет то, что называют характером. Но не сейчас."

"Ал продолжал слушать, словно желая отведать эту горькую пилюлю до конца. Его никогда в жизни так сильно не оскорбляли. (Или же дело в том, что чужие слова не задевали так сильно.) Шен словно вознамерился втоптать его в грязь, и Ал наблюдал за этим, затаив дыхание.

— Сейчас ты… еще только слепок. Ты просто не можешь осознать этого, пока не повзрослеешь. И я так старательно подыгрывал, и я хотел снова сказать, что уважаю твое мнение… Но я не смог сдержаться! — Тон Шена изменился, и он развернулся, теперь глядя прямо на Ала. — Потому что мне на самом деле было больно.

От этих слов Ал опешил. Он ожидал продолжения о том, какой он никчемный ничего не соображающий дурак, чьи чувства не имеют значения, пока ему не исполнится хотя бы двадцать, а никак не этого неожиданного признания в уязвимости бывшего учителя.

— И я не об ударе говорю, — зло и удивленно продолжил Шен, словно не ожидал собственных слов. — Мне оказалось больнее, чем я мог подумать. Я никогда не замечал, что ты стал настолько важен для меня. И я никогда бы не подумал, что привяжусь к тебе так сильно, что мне будет так больно! Хах. — Он замер и усмехнулся, а затем взмахнул руками и произнес словно бы с облегчением: — Ну вот, наконец-то! Я наконец-то это сказал. Смог признать хотя бы перед самим собой.

Длинная речь подошла к концу, а Шен задумчиво замолчал. На поляне воцарилась тишина.