Губы пулеметчика дрожали.

– Раненых они расстреляли, – сказала Игнатова. – Всех. Там, под ольхами.

– С вами был еще кто-нибудь из медперсонала? – спросил Воронцов.

Она узнала его. Он это понял по взгляду, которым она скользнула по нему и тут же отвернулась к окну.

– Да. Две медсестры. Я отпустила их. Еще до того, как они пришли сюда. Девочки успели убежать в лес.

– Егорыч, иди, распряги Кубанку. Там, в кошевке я видел седло. Оседлай.

Темников увел Игнатьеву на улицу. Дверь затворил за собой плотно.

– Становись и ты, – кивнул Воронцов автоматом белокурому. – Будь мужчиной. Это ведь твой экипаж?

– Да. Мы вместе уже три года. – Голос у белокурого дрожал. – Я не дотрагивался до женщины! Клянусь!

Воронцов разговаривал с ним по-немецки, и, видимо, то обстоятельство, что враг говорил с ним на родном языке, оставляло какую-то надежду.

– А кто расстреливал пленных?

Плечи белокурого сразу обмякли, и он шагнул к стене.

Стреляные гильзы катались под ногами, как горох. Сторожка сразу наполнилась запахом порохового дыма.

Они вышли из сторожки, плотно притворив за собою дверь.

– Вера Ивановна, где расстреляли артиллеристов? – спросил Воронцов Игнатьеву.

Она сидела в санях, укутанная одеялами. И Воронцов подумал, как хорошо было бы взять с собою и сани.

– Там. – Она указала в сторону черных ольх.

Убитых уже засыпало снегом.

– Мансур, Дикуленок, идите и осмотрите всех. Возможно, есть живые.

Они вернулись через минуту.

– Их убили выстрелами в голову, – доложил Зиянбаев. – Живых нет.

У танкистов был всего один автомат. Но у каждого на поясе висела кобура с пистолетом.

– Иди жратву забери, – сказал Численко Дикуленку. – Оружие тоже.

Вскоре тот вернулся с вещмешком в руках и двумя красноармейскими шинелями."

"Снегопад не прекращался. Стало еще теплее. Снег лепился на деревья огромными шапками и время от времени рушился вниз. Они шли гуськом. Раненых тащили на волокушах. Пулеметчик Темников вел под уздцы Кубанку. На лошади, укутанная в одеяла, сидела старший лейтенант медицинской службы Игнатьева. Воронцов слышал, как она время от времени всхлипывала.

Как хорошо, думал Воронцов, когда-нибудь проснуться утром и узнать, что война уже кончилась. Но как она может кончиться, если враг еще здесь, в их лесах и полях, на их дорогах? Проснуться и узнать… Воронцов очнулся оттого, что ударился плечом в дерево. Дерево как будто намеренно остановило его на полпути. Он расстегнул сырой ремешок каски и поднял голову. Дерево было высоким и очень напоминало березу, которая стояла на Варшавском шоссе у поворота на его родное село Подлесное. Он даже потрогал его и понюхал кору. Она пахла так же, как и березы его родины.

На рассвете их окликнул патруль.

– Свои, – ответил усталым голосом Воронцов.