— Они такие мягкие, — несколько осипшим голосом произнесла она, — почти как у Рафуса.

Он рассмеялся:

— О Генри. Впервые в жизни меня сравнили с кроликом. Ну что, теперь ты почувствовала, что желанна?

Генри, внезапно оробев, лишь кивнула головой.

— А что, кролик тоже целовал тебя? — поддразнил он.

Она покачала головой.

— Нет, ты — единственный.

Из груди Данфорда вырвался стон и, наклонившись, он вновь припал к ее губам. До этой минуты он несколько сдерживал себя, но теперь, когда напряжение спало и ему стало необыкновенно легко, он принялся ласкать ее. Господи, она была такой сладкой, он страстно жаждал большего.

Неровный вздох, и его рука, скользнув под жакет, коснулась ее груди. Она была намного полнее, чем он мог предположить, и такая нежная. Через тонкую ткань рубашки он ощущал пылающее тело Генри, слышал биение ее сердца и чувствовал, как от его прикосновения затвердели соски. Громкий стон вырвался из его груди. Он потерял голову. Генри почти задохнулась от нового ощущения. Еще никто никогда не трогал ее грудь. Она и сама никогда не дотрагивалась до нее, если не брать в расчет те случаи, когда принимала ванну. Ей было… необычайно приятно, но вместе с тем она понимала, что Данфорд не должен так себя вести. Ее охватила паника.

— Нет, — закричала она, вырываясь из его объятий. — Я не могу.

Охрипшим голосом Данфорд произнес ее имя. В ответ Генри лишь покачала головой не в состоянии вымолвить ни слова и поднялась с кровати. Она все еще не могла отдышаться, в горле стоял ком. Нет, нельзя допустить этого, даже если все в ней жаждало, чтобы его губы вновь ласкали ее. Поцелуям еще можно найти оправдание. Когда он так трепетно целовал ее, она чувствовала себя умиротворенно, чувствовала, что в этот момент любима и желанна.

Ей даже удалось убедить себя в том, что это не грех, и ничего непоправимого не произошло, и она лишь убедилась, что на самом деле не безразлична ему…

Генри взглянула на него. Данфорд поднялся с кровати, глубоко дыша. Она не понимала, что заставило его так поступить. Ни один мужчина никогда не обнимал ее. Все еще пребывая в смятении, она снова взглянула на него. Его лицо казалось измученным.

— Данфорд? — нерешительно позвала она.

— Этого больше не повторится, — резко отозвался он.

У Генри что-то оборвалось внутри, и она вдруг поняла, как страстно ей хочется, чтобы это повторилось снова. Только… только знать бы, что он по-настоящему влюблен в нее, именно это сомнение и заставило ее оттолкнуть его от себя.

— Все… все хорошо, — тихо произнесла она, сама удивляясь тому, что успокаивает его.

— Нет, все плохо, — начал Данфорд, собираясь сказать, что вел себя недостойно, но в эту минуту он так ненавидел себя, что звук собственного голоса был ему противен.