После чего мне придется второй раз за этот год отбыть в ссылку. Неважно, по рескрипту или добровольно. Миша сам будет ее инициатором.

Что делать-то? Тут выручил бы брандспойт или нелетальные газовые бомбочки. Откуда взять-то? Может, попросить Петрушу Воскресенского изобразить рев раненого слона?

За спиной послышался тревожный лай. Вот и Лизонька с Зефиркой. Жаль, не хватит даже одной кавказской овчарки разогнать такое толпище.

— Вот и собака людоедская, пес-оборотень, — заорал кто-то в толпе.

— Да что оборотень против честного креста? — уверенно сказал Фотий. — Навались, братцы, разорим ведовское блудилище!

После чего лукаво взглянул на меня: не вышло по-хорошему — сейчас будет по-плохому. И махнул рукой — знак выйти вперед самым физически крепким громилам.

«Полуфанатик» уже в толпе, а толпа напирает. Вот и первое бревно стукнулось в ворота, полетел первый камень…

— Стой!

Глава 52

Голос был громкий, ровный, спокойный. Принадлежал он старцу, чуть сгорбленному, неторопливо бредущему по дороге, что вела в город.

— Почто беснуетесь? — деловито спросил старец, приблизившись к толпе. И все обернулись к нему.

Но все же не столько к нему, а к его спутнику, косолапившему чуток позади. Огромному медведю, при виде которого Зефирка залаяла. Но не злобно-испуганно, как полагается любой собаке при виде такого зверя, а скорее радостно. Друга увидела.

Старец остановился. Мишка двинулся вперед. Вошел в толпу широким почетным коридором, приблизился к Фотию…

И пустился ходить кругами, причем с каждым кругом пространство вокруг остолбеневшего архимандрита становилось все шире и шире."

"Я давно не видела такого массового и одномоментного протрезвления. Бревна, канаты, дубины — все падало на дорогу. И конечно, ни один нож не был вынут — кабацкие поножовщики на медведя не ходят. Хоругвеносцы осторожно пятились, стараясь не уронить хоругви в пыль; впрочем, их мишутка не атаковал.

Не прошло и трех минут, как толпа была шагов за двести от ворот. Кто-то остановился, видно укоряя себя за трусость, даже поднял камень. Медведь встал на дыбы, взревел — смельчаки развернулись и тихо побрели прочь. А некоторые — побежали.

Между тем отче Серафиме приблизился к Фотию. Сказал тихо и печально:

— Зачем это, брате? Боярыня ведь благотворит и людей врачует. Нет в ней не то что сатаны — мирского зла-то не отыщешь.

Я не успела покраснеть, а удивленный Фотий возразить, как старец сказал громче, с нажимом, адресно:

— И блудных помыслов нет у нее. Отвергать их надо, брате Фотий. И честолюбие отвергать душеполезно.

Архимандрит так и застыл с раскрытым ртом. Старец чуть сбавил тон.

— Я, брате, ненадолго в столицу. До Рождества в обратный путь соберусь. Да и тебе пользительно поспешить в свою обитель.