Было трудно: сама система отличалась от нашей так, что на местном клавире не имелось полутонов. Сперва я страдала, потом приняла, что исполнение тут равно бренчанию на гитаре дворового авторитета. Выучил три аккорда — способен сыграть любой аккомпанемент. С таким подходом дело пошло быстрее, и вскоре я уже могла подыгрывать себе.

Уже на закате, когда стягивались крестьяне на службу, а мужики с постройки школы запоздало расходились, я заприметила среди прочих знакомую фигуру и свернула не в храмовый дворик, к гостиничке, а на площадку.

— Федот! — окликнула я. — Поди-ка сюда.

Он, не поворачиваясь, обстоятельно отряхнулся. Кто-то из мужиков почесал окладистую бороду и кивнул в мою сторону — удрать от участи и думать не моги, холоп. Но я стояла с добрейшей, великодушнейшей улыбкой, не вполне искренней, и подбирала слова: с чего начать.

— Вижу, работа во имя Премудрейшего на пользу тебе, Федот, — сказала я. Не то, что хотела, зато в тему. — Значит, в рекруты идти передумал?

— На то воля только ваша, барышня, — поклонился Федот. — Как решите, так и будет. Мы люди барские, подневольные.

— А Моревна? — спросила я.

— Что, не боишься больше ее?

Федот посмотрел на здание церкви, совершил ритуальный жест. Выражение лица его стало постным.

— Преблагой, барышня, как вас сохранил, так меня хранит, прав отец Петр.

— Ты к отцу-наместнику ходил? — уточнила я, незаметно закусив губу. Почему я не подумала, что Федот отправится искать утешение в самом очевидном месте? — На исповедь?

— Так да, — легко признался Федот. — Маялся, маялся, помню, что вы говорить про то никому не велели, так я и не говорил. Грех, что утаил, но как писано: почитай волю хозяйскую, как волю высшую.

Я отцу Петру все выложил — что ведьминой силы боюсь, что света не вижу белого, а он мне: грешник и маловер. И покаяние наложил, чтобы вера крепка была. — Федот помолчал. — А… вольная, барышня?

Вон оно что. Вольная. Вырвалось у меня, конечно, в тот день, не то чтобы я об этом жалела.

— А зачем тебе вольная, Федот? — прищурилась я. — Вон, Лука никакой воли не хочет.

— Так то Лука, барышня, — вздохнул Федот. — Он всю жизнь при барине да при дворе. А я-то плотницкому делу девять лет, почитай, обучался сызмальства. Вона, ноне то мост, то школа церковная, руки-то везде нужны, — он со смущенной улыбкой продемонстрировал мне натруженные широкие кисти.

— На все воля барская, я все приму, пусть и отработать бы в городе мог, и выкупить себя да мать с женой. В ту ночь, когда дом занялся, мы с Егором и говорили, кабы вы нас на заработки отпустили, если уж на земле нашей работы нет…

— Что? — переспросила я и моргнула.

— Я, барышня, мастером, а он — может, в извоз, а может, тоже какому-то делу бы обучился…

— Я не об этом, — перебила я.