— Федот, вот что, бери Егора да идите на пепелище. Там, может, разобрали все, но чует сердце, придут еще охочие до барского-то добра. Сидите ночью да караульте.

А я — я буду ловить преступника на живца.

Все выглядело глупой, неуверенной самодеятельностью, и справиться со Степанидой я вряд ли бы смогла: у нас были неравные физические данные. Кроме того, я совершила абсолютно вопиющий проступок: пошла к добрейшей сестре Теофрасте и испросила у нее наряд монашка, сославшись на Никитку и на то, что его одежа поистрепалась вся, а рубаху новую мать его бережет. Получив штаны и грубую рубаху, я метнулась в гостиничку и переоделась, ощущая себя героиней приключенческого романа. Увы, у нее пока не имелось конца, у этой истории.

Я расследую преступления, играю на клавире, пытаюсь петь, продаю картины, таскаю на шее магический артефакт и владею четырнадцатью крестьянами, если считать души живые, а не отсутствующие. На мне хотят жениться, меня хотят убить, что в любом случае не совпадает с моими собственными планами.

Сначала я таилась в темном уголке храма, потом, когда все разошлись, выползла из укрытия и нашла себе местечко понадежнее: совсем близко от коридорчика, ведущего в кабинет отца Петра. Я дала Степаниде возможность явиться за капиталами — и, разумеется, среди всех виденных мной мошенников и притвор она заняла первое место.

Я опасалась, что сидеть мне будет холодно, а вышло наоборот, монашеская одежка согревала даже неподвижного человека. Ее шили из таких тканей специально, ведь монахи подолгу стояли на одном месте и должны были думать не о телесном, а о духовном. Пар костей не ломил, я периодически шевелилась, чтобы ноги не затекали, и ждала: придет монах-караульный, но он в течение дежурства не один раз из церкви выходит, стало быть, у Степаниды будет момент, обязательно будет, она не упустит шанс, если я опять не ошиблась, горе-сыщик. Не той профессией в прошлой жизни я овладела, не той, за что теперь и расплачиваюсь.

Монах действительно скоро пришел. Услышав шаги — явно мужские, не перепутаешь — я выбралась из ниши и растянулась на полу. Я уже видела: так каются грешники, и за этим монашком водился серьезный грех, раз он ночью застыл кверху задом напротив белого столба, обмотанного сухими шипастыми стеблями роз. Я еще помнила, что грешники прикладывали руки к этим стеблям.

Монах не обратил на меня особого внимания, разве что прошептал что-то вроде «да услышит Премудрейший раскаяние твое».

Бегала туда-сюда, в нишу и обратно к столбу, я трижды и на третий раз чуть не заснула прямо на церковном полу. Но размеренные шаги убаюкивали, и когда я осознала, что их не слышу, тут же встрепенулась и собралась было ретироваться в нишу, как снова услышала, что кто-то идет.