– Он был в нее влюблен?

– Нет, не думаю, но только он может сказать наверняка. – Ройс делает паузу, а потом говорит: – Они оба из дерьмовых мест, так что он понимал ее, а она его.

– Где этот Лео теперь?"

"Он вперивает в меня взгляд.

– Спроси своего брата. Я пытался заставить Баса уехать с места аварии с нами, но он отказался, сказал, что знает, куда отвезти Лео, чтобы утопить.

– Утопить… мой брат не умеет плавать.

Он пожимает плечами.

– Может, Лео тоже не умел.

Я вздыхаю, окидывая взглядом машину.

– Мой брат… Его здесь нет, да?

– Нет, – без промедления отвечает Ройс.

– Ты заставил его уехать?

Он долго смотрит на меня, потом качает головой.

Нет.

Он не заставлял его уезжать.

Бас сам решил уехать и ничего мне не сказал.

Чувствовал, что не может сказать?

Боль пронизывает мою грудь, пока я стою перед машиной, которую так ждала увидеть рядом с домом моей тети – все последние четыре года.

Бас говорил, он работает над тем, чтобы сделать наши жизни лучше, и может, так и есть. Но что за дерьмовой сестрой была я, ничего не делая, кроме того, чтобы просто ждать, когда моя рука ляжет в его руку.

Я сидела и ждала, когда мой старший брат позвонит и скажет, что время пришло, что мы снова станем семьей и построим новую жизнь где-нибудь вдали от всего этого. Начнем все заново.

Почему он должен нести за меня ответственность?

Почему он должен пахать, не жалея сил, ради кого-то, кроме себя?

Может, он больше не хочет нести лишний груз, которым является его сестренка?

Он не спросил о той испоганенной жизни, что у нас была, и уже спас меня однажды… не однажды – много раз, если считать все дни и ночи, когда его избивали вместо меня.

Я делаю шаг назад, глядя на «Кутлас», вспоминая тот день, когда Басу наконец отдали ключи. Он был еще слишком юн, но уже мог доставать до педалей, чтобы садиться за руль, а когда он возвращался назад после своих коротких поездок, боль от ударов, которые встречали его, многократно возрастала.

И я никогда не говорила брату, что каждый раз, когда он уезжал на очередную вечернюю прогулку, еще более злые руки опускались на меня.

Ему необходимо было сбегать иногда, а я смирилась с тем, что стала боксерской грушей, чтобы он мог себе это позволить.

Я была младше и слабее, но в эти несколько коротких минут, пока меня били, я его защищала.

Или я себя в этом убеждала.

Внутри поднимается злость, мышцы напрягаются, за глазами нарастает давление.

Мой отец говорил мне, что, если я хочу, чтобы побои прекратились, я должна попросить брата оставаться дома.

Я солгала отцу, сказав, что постоянно умоляю Баса, но он не слушает меня, – солгала, чтобы отец думал, будто Басу все равно, а отец так и думал.