Вперемешку лекарств, духоты, пота, портянок и крови. Гниения и смерти.

Вжик-вжик… вжик-вжик… Как на козлах — в поселке, возле реки. Там их стояло несколько. Бревна пилили двуручными пилами прямо на берегу, где готовили лес для сплава. С утра это «вжик-вжик» будило Андрея. Потом звук весь день разносился по поселку. Он уже растворялся в гомоне дня и бесконечных детских играх. Терял свою остроту, как притупившиеся зубья пилы. Но утром…

Почему-то острее всего сейчас Андрею думалось про дом. Наверное, еще и по-другому. Палатка хирурга напоминала разделочную в мясном цеху.

Андрей, еще маленьким, несколько раз бывал в таком. Тоже в родном поселке. Вместе с отцом он заходил к дяде Проше. Тот был старшим товарищем отца, однополчанином. Вместе рубились в Гражданскую.

Хирург разделывал бойца, как тогда дядя Проша — тощую коровью тушу Каждые выходные и праздники дядя Проша приходил к ним в гости со своей супругой. Тетя Зоя, полная женщина с добрым лицом и большими красными бусами на толстой шее, вытаскивала из сумки и торжественно вручала маме что-то небольшое, но податливое, завернутое в холщевую, в темных пятнах, бумагу Мама благодарила, как-то чересчур уж усердно, и отец все говорил дяде Проше: «Спасибо… спасибо…» Там всегда было одно и то же: кусок красного мяса.

С него на чисто вымытые мамой половицы капала красная-красная кровь. Казалось, только маленький Андрей замечал это. Ему хотелось кричать: «Мама, мама, наш пол пачкается кровью!» Ведь если бы он так сделал, отец давно бы его выпорол. А тут он и мама все стояли и твердили свое бесконечное «спасибо»…

Беспомощное тело раненого дергалось, покорно подчиняясь каждому движению рук хирурга.

На мертвенно-бледном лице — марлевая тряпка, смоченная эфиром. Наркоз.

II

Хирург отпиливает бойцу левую ногу выше колена. Медсестра своими руками держит голову бойца за щеки и уши. Фиксирует. Ее белоснежный халат давно уже забрызган кровью. Ее лицо такое же мертвенно-бледное, как то, что накрыто марлевой тряпкой.

Лицо доктора тоже скрыто повязкой. Только глаза, красные от хронического недосыпания. В воспаленном ореоле — зрачки, бессмысленно застывшие, остекленевшие. И вся его фигура застыла, будто спит стоя. Как лошадь. Двигаются только руки — залитые кровью механизмы.

Вжик-вжик… вжик-вжик…

Наконец что-то тяжело и жутко упало на деревянный настил. Доктор наклоняется и подымает упавшую ногу. В углу у него ведро. Туда он кидает ампутированные конечности.

Пока Аникин дожидается своей очереди, он уже два раза слышит характерное звяканье. В этом тоже проявляется раздраженность доктора. Ведь он мог бы положить удаленную руку или голень в ведро аккуратно. Но швыряет нарочно с силой, так, что ручка ведра громко звякает по металлическому ободу.