– Что она здесь делает? – произнесла гневно Елизавета, обратившись к Григорию.

Я видела, как муж побледнел, потом покраснел, его лицо помрачнело.

– Я не звал ее. Любовь Алексеевна просто уведомила, что с моей дочерью все хорошо и что пришла кормилица, – ответил граф, тут же придумав для меня предлог.

Чуть усмехнувшись уголками губ, я подумала, что Григорий не знает, что кормилицу решили не брать, ведь это мы обсуждали с его матушкой. Но главное, чтобы любовница поверила в эту ложь.

Но Салтыкова была слишком умна для таких смешных отговорок, потому изобразила недовольную гримаску на своем красивом личике и воскликнула:

– Григорий, если ты и дальше будешь продолжать общаться с этой интриганкой, я уеду!

– Уезжай, Елизавета, – сказала я вдруг. Мне, если честно, надоели эти игрища и смехотворные разборки с любовницей. Надо было уже поставить ее на место. – В своем доме я не желаю видеть непонятных девиц, которые пристают к моему мужу, притом законному.

– Любовь Алексеевна, замолчи немедля! – раздался рык графа, и он так посмотрел на меня, пригвоздив к месту, что я замолчала. Его горящий взор требовал, чтобы я более не говорила ни слова.

– Она… она, – заблеяла Елизавета, словно начала задыхаться от возмущения, и на ее глаза навернулись крокодиловы слезы. – Она ненавидит меня! Я же говорила тебе, Григорий! Я всегда это знала. И это она виновата в том, что тогда я упала с лестницы на балу у Голицыных. Это она меня толкнула, и я едва не разбилась!

– Зачем вспоминать тот досадный курьез, яхонтовая моя, – увещевательно произнес граф, быстро подходя к ней. Придерживая любовницу за талию, он начал подталкивать ее к двери. – Лизонька, ты вроде хотела показать мне меню для предстоящего приема? Я как раз освободился, можем сходить на кухню, посмотреть, а потом погуляем в саду.

Я отчетливо поняла, что Григорий специально искал повод побыстрее увести разгневанную пассию из кабинета, где была я.

– Если ты не приструнишь эту нахалку, я точно уеду! – пригрозила Салтыкова, выглядывая из-за высокой широкоплечей фигуры графа и испепеляя меня сердитым взглядом. – Я не намерена терпеть такое гадкое отношение к себе от твоей бывшей жены.

Я нахалка? Бывшая жена? Ты, похоже, забываешься, Елизавета! Я все больше офигевала от всего происходящего. У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить.

И какое «такое отношение к себе»? А какое должно быть у меня отношение к пронырливой любовнице, которая поселилась в моей усадьбе и постоянно качала права, причем совершенно не стесняясь меня.

– Ну что ты, душенька! Успокойся, доктор запретил тебе нервничать, – тут же заворковал над ней Шереметьев и поцеловал в щеку. Я услышала, как он громко зашептал Елизавете на ухо: – Ты не должна ревновать, я люблю только тебя, сладенькая.