Хотя отчего мне было обижаться? Я знала-то этого мужчину всего несколько дней. Но в этот миг мне отчего-то вспомнилась измена мужа из прежней жизни, потому я, скорее всего, говорила, думая о нем, а не о Шереметьеве, хотя и обращалась к графу.

Глава 24

– Что ты такое говоришь, Любаша? Я же тебе все объяснил. Никто не должен знать, что… – Он замялся и едва слышно выдохнул одними губами: – Что ты мне дорога…

– Как? – опешила я от его слов.

– Ты прекрасно знаешь о моих чувствах. Я никогда и не скрывал их. Лишь теперь я вынужден вести себя так… – шептал он хрипло надо мной. Граф не договорил и, снова обняв, уже у моих губ выдохнул: – Сердечко мое.

На этот раз я позволила ему поцеловать себя. И мне это даже понравилось. Губы Григория были теплыми, нежными и упругими. На краткий миг я вспомнила свою молодость и как за мной ухаживал муж из прошлой жизни. Но сейчас поцелуй Шереметьева показался мне гораздо сладостнее и упоительнее.

Я забылась и сама прижалась к мужчине, ощущая, что хочу, чтобы меня любили и я могла дарить свою любовь в ответ. Ответила на его поцелуй, неистово сжав ладонью вышитую ткать его темного камзола.

На миг Григорий оторвался от моих губ и как-то потрясенно и непонимающе окинул взором мое лицо. Словно не верил, что это происходит на самом деле, что я так покладиста и ласкова. Меня же этот поцелуй так сильно взволновал, что я слышала, как сердце отбивает ритм прямо в висках. В этот миг я действительно ощущала себя молодой и желанной.

– Любаша, – произнес страстно граф низким баритоном, который ласкал мне слух. Я невольно смотрела в его синие горящие глаза и чувствовала, что этот мужчина очень приятен мне, если не сказать больше. А он продолжал хрипло шептать надо мной, так и не выпуская из своих объятий. – Ты должна потерпеть, скоро все разрешится, и мы снова…

Он не договорил, быстро обернувшись к двери."

"В следующий момент Шереметьев резко выпустил меня из своих объятий и в три стремительных шага оказался у своего письменного стола. Я, не понимая, что произошло, непроизвольно повернула голову к открывающейся двери. В кабинет торопливо вошла Елизавета.

– Григорий! Вот ты где! – раздался неприятный высокий голос Салтыковой.

Ее полное имя и то, что она была любимой фрейлиной императрицы, поведала мне Танюша еще в спальне.

Замерев на пороге, Елизавета прошлась подозрительным взором по мне, потом по Григорию, стоявшему у письменного стола, и снова обернулась на меня. Она явно что-то заподозрила. Хотя мы с мужем стояли на довольно большом расстоянии. Я посерди кабинета, граф у письменного стола.

Эта ситуация показалась мне донельзя комичной и глупой. Муж с женой боялись того, что любовница застукает их за поцелуем. Такое и придумать нереально.