Иногда мне хочется обменять его на пачку отретушированных черно-белых фотографий, которые никуда не торопясь перелистывает невидимая рука.

Я чувствую течение времени, потому что почти никогда никуда не спешу. Оно вполне ощутимо течет через меня и иногда я даже слышу вкрадчивое шуршание его потока, похожее на шелест старых газет. Время дружелюбно ко мне и у меня всегда было его очень много. В молодости неизвестно откуда берущийся избыток свободного времени слегка тревожил меня, потому что все вокруг куда-то торопились и ничего не успевали.

Мне казалось, что я, возможно, не участвую в чем-то важном. Я удивлялась тому, что в упор этого важного не вижу, и даже пыталась справляться об упущенном у окружающих. Окружающие, не особенно вдумываясь в суть моего запроса, как всегда куда-то спешили и молча крутили пальцем у виска. Теперь эта же особенность мне, пожалуй, нравится. Она позволяет слышать время. Тех из моих сверстников, кто проживет долго и не впадет при этом в маразм, будут когда-нибудь называть людьми, помнящими эпоху социализма. Лет через тридцать кто-нибудь из них напишет воспоминания, сухие и знаковые, как стариковская кожа и печенье «Мария». Потом, уже после смерти автора, какой-нибудь средних лет исследователь проанализирует их с точки зрения других источников, структурной лингвистики и герменевтики, и круг замкнется.

* * *Тем временем в нашей квартире происходило много довольно важных по сути событий, но все они, как всегда, проходили как-то мимо меня. Единственным заметным изменением в моем быту стало то, что я совсем перестала читать коридорные детективы.

Даже просто проходя мимо полок с разноцветными корешками, я испытывала какое-то вполне физиологическое чувство, напоминающее озноб, который очередной раз убеждал меня в том, что любая книга – весьма мощный энергетический субстрат. Дашка в эти дни, напротив, почти не выпускала книжки из рук и все время держала ее полураскрытой, как будто бы надеялась в случае чего спрятаться между страниц."

"Откуда-то из Пензенской области приехала на похороны единственная Зоина родня – все та же огромная тетка Зина, которая когда-то спала в нашей ванной на полосатом матрасе.

По утрам она мазала губы лиловой помадой и все время что-то бормотала себе под нос. На обед себе и детям варила кашу с салом и овощами. Машка и Кира, стоически примирившись со всем, ели ее стряпню, более всего напоминавшую хряпу для поросенка (так, как я ее себе представляла по русской классической литературе), а Кирилл отказывался и питался вообще неизвестно как, где и чем. Иногда, кажется, его подкармливал консервами Аркадий.