Между собой нас ничего не роднило. Не знаю, как другие города, но этот Город содержит своих жителей (и людей, и кошек, и призраков), как дорогие апельсины времен моего детства – каждый в своей ячейке, и каждый завернут в отдельную бумажку. Шуршание извне своей бумажки любой воспринимает в первую очередь как угрозу. Так устроено. Город эгоистичен – ему нужно все или ничего. Чужим он улыбается улыбкой до того широкой и холодной, что стынут руки и ноют зубы. Многие находят его красивым. В этом слове нет ничего, кроме фунтика с балтийским ветром. Все прочее ощущается лишь специально выращенными рецепторами.

Подавившись попавшим в рот снежным сквозняком, я закашлялась. Кошка в два прыжка преодолела оставшийся путь, просочилась сквозь решетку и скрылась среди черных и мокрых кустов.

* * *Вадим позвонил вечером третьего дня и некоторое время что-то говорил. Я все слышала и не поняла ни слова.

– Анджа, ты что, заболела?! – наконец, почти закричал он.

Из моих мозгов как будто бы вылетели пробки.

– Нет, – сказала я. – Спасибо, я здорова.

– Когда мы сможем с тобой встретиться?

– Сможем встретиться? – удивилась я.

Идея о том, что в общем-то совершенно чужие друг другу люди могут встречаться и специально договариваться об этом, вдруг показалась мне странной почти до смешного. Но воспитанная годами вежливость победила. – Ах да, конечно. Наверное, позже. Когда-нибудь.

Облегченно вздохнув, я аккуратно положила трубку.

Подняв взгляд, я увидела на пороге комнаты Кирилла. Его рыжеватые, помноженные на полумрак волосы приобрели какой-то неземной, розоватый оттенок. Не в силах смотреть в его глаза, я смотрела на его губы, обметанные серым налетом горя.

Губы не шевелились.

Глава 12. Ксения

Вообще-то я происхожу из тех людей, которые воспринимают мир через подробности. Желтый лист на черном асфальте, капля воды на острие осоки, паук, плетущий паутину в открытой форточке, и прочие подобные вещи играли большую роль в моем детстве и юности. Я до сих пор отчетливо помню забавно-злобную физиономию, которую видела в старой сплющенной банке из-под гуталина, набитой песком. Банка принадлежала мне лично, но использовалась всем петроградским двором в качестве битки для игры в классики (в те годы в классики играли много, и практически весь ровный асфальт был расчерчен на квадраты.

Причем играли не только девочки, но и мальчики). В моем тогдашнем мире было очень мало вещей. Подробности с лихвой восполняли их.

С тех пор вещи вокруг размножились почти нестерпимо. Они многословно и навязчиво рассказывают о себе по всем возможным каналам, и заткнуть уши получается не всегда. Сегодняшний мир вещей и подробностей утомляет меня.