Максим после этого распластывается на мне, и мы дважды перекатываемся, чтобы в итоге я оказалась сверху. Нужно ли объяснять, сколько раз нам приходится репетировать этот эпизод? Я каждый раз вздрагиваю, когда он после пируэта падает на меня, рефлекторно выставляю руки, а это не даёт возможность потом выполнить перекат. Постоянно кажется, что он меня просто раздавит. Да и вообще, слишком уж это откровенно.

— Нина, блин, ну сколько можно! — парень злится, в очередной раз придавливая грудью мои ладони между нашими телами. А потом хватает меня за запястья и сводит их над головой, пригвождая к полу.

 — Вот так! Вот здесь должны быть твои руки. Мне их тебе связать, что ли?

— Не злись, — лепечу, смущённо ёрзая под ним. — Я попробую. Давай ещё раз.

На этот раз у меня получается. Максим наваливается после сольного поворота, заводит ладони под мои лопатки и увлекает в перекат. Но дальше не легче. Оказавшись сверху, я должна немного прогнуться в спине, а потом, оперевшись на его плечи, выйти в стойку на руках и развести ноги в продольный шпагат.

В стойку получается выйти без проблем, Максим поддерживает мой таз руками перпендикулярно своей груди, но как только развожу шпагат, меня начинает кренить.

Хорошо, что он лежит, и поддержка невысокая, так что падать недалеко."

"В первый раз я приземляюсь на бок на пол, Ларинцев успевает дёрнуть меня на себя, чтобы я не стукнулась головой о паркет, но ушибленный локоть будет напоминать о неудаче ещё долго. Во второй падаю сверху, но больно ударяюсь коленом о пол между ног Максима.

— Пёрышко, — говорит он мне в волосы, пока я стону от боли и неудачи. — Моя мама не простит тебе, если я не принесу ей внуков. Ещё пара репетиций с тобой, и ей уже можно будет не надеяться.

— Э…

На пару секунд замираю, а потом понимаю, что именно он имеет ввиду.

— Прости, — сползаю и поднимаюсь, сожалея, что во время репетиции нужно подбирать волосы, потому что теперь нечем прикрыть моих вечных горящих предателей.

Ларинцев тоже поднимается, и я жду, когда он скомандует танцевать снова, но он смотрит на меня и хмурится.

— Что? — непонимающе смотрю на него.

— Стань в стойку на полу.

— Больше не хочешь рисковать мамиными внуками?

Вот почему язык и мозг иногда теряют свою связующую нить, и мы начинаем морозить всякую чушь? А потом сгорать от стыда от удивлённого серого взгляда из-под приподнятых бровей.

— Извини, — лепечу, смешавшись. Глупо как.

— Хочу понять, почему тебя кренит. Руки держишь хорошо, таз тоже не заваливается, но как только выходишь в шпагат — падаешь. Становись.

Я становлюсь на руки, вытягиваясь в стойку. Без поддержки Максима сложнее, хоть и ладони на полу, что, несомненно, куда более устойчивая поверхность. Футболка начинает немного сползать, выправившись из шорт.