Сбежавший вожатый Орсенька говорил, по каким приметам можно сию реку признать, да ведь бывал он в этих краях летом, а зимою все его заметки снегом занесло, и берега пустынные, ни селений тебе, ни проезжих, ни прохожих. Только звери сохатые в ивняках бродят да синицы тенькают, чуя приближение весны. Поскольку же Томь бежала подо льдом в сторону полунощную, то велел он ехать супротив течения, в верховье. К концу пути много лошадей пало, оставшиеся истощали настолько, что едва сани с поклажей тянули, и ушкуйники все более пешими по следу брели. Приглядел воевода удобное лесное место, велел временный стан ставить, сам же выбрал коней посвежее и вкупе с лазутчиками далее руслом поехал.

И все береговые утесы, что попадались на пути, самолично озирал, ибо клад слепого ушкуйника, что доживал свои дни в хоромах Анисия, был спрятан близ писаной чудью, скалы, при впадении невеликой речки.

Несколько дней так ехал и утесов много видел, но то не писаные они, то приток с другой стороны впадает. Наконец отыскал нужное место, где все сходится: на утесе чудские знаки оставлены в ветхие времена, сам берег бором сосновым покрыт и рядом речка.

Послал лазутчиков за ватагой, сам же забрался на уступ и разжег большой костер, дабы землю отогреть. Сидит возле огня и думает, мол, ежели нет здесь клада, знать, это не Томь-река, не чудская заповедная земля, то настоящей ему и не видать, ибо не достанет ушкуйникам терпения далее брести по сей холодной и снежной стране. И ждет его суд братский и казнь лютая – вымотают кишки и под лед пустят...

Пришла ватага к писаному утесу, глядит яро, изпод бровей, однако молчит покуда.

– Копайте! – сказал им Опрята и сам на лед спустился.

Несколько ушкуйников залезли на уступ, сдвинули кострище и взялись за заступы. Ватага сгрудилась под самой скалой, затаила дыхание, а у воеводы в ушах голос хозяина горы Урала будто кишки выматывает:

– И быть тому, яко солгал! И быть тому, яко солгал!..

Четверти часа не минуло, извлекли они из ямы полуистлевший кожаный мешок, да тяжкий, разорвался он, и посыпались на головы ушкуйников золотые личины. От неожиданности толпа расступилась, и согнутые в кольца посохи серебряные, павши на снег, покатились.

..

Здесь, над писаным утесом, и встала станом ватага – половодья дожидаться и ушкуи ладить, Феофил крест на горе утвердил. Вдохновились ушкуйники, позрев на чудское золото, но сам Опрята в раздумьях пребывал. Он клад в ватажную казну взял и однажды испытать вздумал, верно ли, что чудские погребальные причиндалы тайной, колдовской силою обладают. Личину на лицо наложил, посох взял, но и шагу сделать не сумел, поскольку ноги будто сковало, помертвели члены и в голове затуманилось.