Тут к нему в юрту вошел Феофил и отшатнулся, словно перед ожившим чудским мертвецом, и потом говорит, мол, ты почто вырядился эдак? То есть узрел его, хотя Анисий сказывал, человек невидимым делается.

– Ударь меня, – тогда попросил воевода.

Первушу Скорняка уговаривать долго не пришлось, размахнулся от плеча и кулачищем под дых. Опряту скрутило пополам, личина пала наземь – уязвим был человек даже в чудском наряде...

Дождались ушкуйники весны, лед на Томи в одну ночь взломался, вода вспучилась, выплеснулась на берега, завертелась воронками. А как очистилась река, ватага просмоленные ушкуи спустила и села на греби.

Лазутчиков напереди пустили, по воде и по берегам, дабы выведывали, где курганы чудские и где стойбища их. И только отчалили, как выспыхнул крест на горе, явно бесовским огнем подожженный, однако не сгорел дотла, а лишь обуглился и стал черным. Это недобрый был знак, суеверные ватажники перекрестились и усмирили веселую ярость, все более по берегам озираться стали.

Половодная же река суровая, супротив течения в иных местах трудно выгрести на самой стремнине, а прижиматься к берегам, где потише, опасно.

Так прошли один долгий поворот, другой, за третьим глядь, лазутчики вниз спускаются – греби брошены, сами сидят, ровно истуканы. Перехватили ушкуй и по первости товарищей своих не узнали, до чего они преобразились: на лица им ровно золотые личины надели! Изжелтели до блеска, рты разинуты, а глаза пустые, одни бельма. И не только слепые, но еще и онемели..."

"Инок крестом их осенил, молитву пропел над головами, да не снимаются чары колдовские. Тогда воевода выслал другой ушкуй с лазутчиками и велел Феофилу с ними ехать. Дотемна гребли вверх, и вроде бы более ничего не приключилось, но причалили к берегу, дабы ночь переждать, а лазутчики, что берегами бежали напереди, не возвращаются.

Опрята и тут иных выслал, и скоро они отыскали пропавших и приводят на стан не прежних сметливых и ярых ушкуйников, а болванов деревянных, так же под колдовскими чарами пребывающих. Попробовал воевода допытаться, что с ними произошло, – молчат и пялятся бельмастыми глазами.

Наутро же поднялся великий встречный ветер, коих на реках прежде не видывали, волна поднялась такая, что от берега не отчалить, а на берегу стоять опасно, дерева ломает и с корнем рвет.

Опять худой знак, должно быть, и по воздуху чудь свои чары пустила! Простояли на берегу весь день, и лишь к вечеру буря улеглась и очарованные лазутчики прозрели, вновь слух и речь обрели. И наперебой принялись рассказывать, что впереди, за третьим долгим поворотом, рубеж непреодолимый стоит на реке и на берегах, грань чудских владений отбивающий. Будто из земли и из воды курится синий холодный пламень и, ровно смрад, стелется повсюду.