Сам же тайную мысль тешил, добраться до чудских земель и на Томи клад откопать, некогда спрятанный слепым, бывалым ушкуйником, – прежде всего, чтоб свой дух укрепить.

Вернулись они на реку, позвали вожатого и стали в путь собираться. Орсенька же увидел ушкуйников живыми и здоровыми, так воспрял, осмелел и говорит, мол, коль сняли вы заклятье чудское с могилы, то и я сбегаю, гляну, чтоб потом югагирам рассказать. Убежал и возвратился скоро – черный весь, но не от копоти, от горя, и ослепший.

– Что же вы сотворили, люди добрые?! – спрашивает. – Почто могилу пожгли и разрыли?! Покой чуди потревожили? А ежели они сами до срока откопаются и восстанут – быть концу света! Что теперь я скажу югагирам? Дурное вы семя посеяли.

..

Взял свою котомку и в лес. Опрята погоню выслал, но Орсенька словно сквозь землю провалился, ибо все здешние укромные места знал, коль его род держал соболиные промыслы. А по пути воевода выспросил у него, как на Томь-реку идти, и посему рукой махнул.

– Нам теперь вожатый не нужен. Сами пойдем!

Пришли они к кипчакам, которые в просторных полях жили и коней пасли, и стал Опрята у хана лошадей просить в подряд, дескать, мы с югагирами побратались, а вы с ними в дружбе ныне.

И сразу же понял, что слава об ушкуйниках впереди ватаги побежала.

– Ведомо мне, – сказал хан, – худое вы творите в Тартаре, с огнем идете, могилы предков жжете и разрываете. И посему не дам я вам лошадей и зимовать в своих пределах не позволю. Ступайте назад за Рапейские горы и в земли наши более не являйтесь.

Верно, так сказал, что не знал, какая сила с Опрятой идет. Вернулся воевода на свой стан и знак ватаге подал. А ушкуйники уже по делу своему истосковались, ринулись на кипчаков, позорили их стойбища, отняли табуны, кожи конской взяли, чтоб упряжь изладить, юрты войлочные, скота много побили себе на пропитание, но лишнего не взяли, чтоб не отягощаться добычей.

Зато ханского сына забрали с собой, Алтына, – это чтобы отец не вздумал препятствий на пути чинить, погони и засады устраивать. Наделали саней березовых и далее сухопутьем пошли. Покуда грабили, Феофил и в кипчакской стороне крест утвердил, да велел покоренному хану стеречь, чтоб кто-нибудь из соплеменников его не нарушил. Дескать, пойдем назад и узрим, что свергли знак веры христианской, не вернем Алтына и еще раз позорим. Опасений, что хан на обратном пути отомстит за раззор, у воеводы не было, поскольку он с добычей никогда старой дорогой не ходил, и замыслил возвращаться водою по рекам, обойдя далеко стороной кипчаков через земли югагиров.

Устрашенный кипчакский хан и впрямь козней ватаге не строил, однако слава еще громче напереди полетела: куда ни придут ушкуйники, туземные народцы в бега подаются, по лесам и в степных балках прячутся, бросая деревни и стойбища.