– Я знаю, он нашелся! И я здесь, чтоб засвидетельствовать ему личную преданность!.. Где?!.

10"

"Инок Феофил возвратился лишь к полудню, с черным от копоти лицом, спаленными до корешков ушкуйскими усами, а его суконная, зимняя ряса, справленная в дорогу купцом Анисием, порыжела от огня, а по подолу и вовсе зияли дыры. Однако источал он смиренное благолепие и умиротворение, словно не из огня вышел, но молился всенощную в Христово воскресение.

– А ты ведь не поверил в силу креста честного. Усомнился! – сказал Опряте с укором. – Сверг я идолищ поганых и пожег вкупе с храмом бесовским и рощей, кою именуют священной.

Снял заклятие сатанинское, спали чудские чары, и ныне путь открыт. Теперь твой черед. Веди ватагу, пусть возьмут добычу.

Дерзил Первуша! И, невзирая на сан иноческий, наказанию подлежал, да слово было дадено Анисию, в делах духовных следовать советам Феофила. Стерпел Опрята и, знак подав поручным, направился в сторону дымного столпа, который все еще курился на кургане и путь указывал. Заступы взяв из ушкуев, ватага повалила за ним гурьбой, торя широкую дорогу по мерзлой, мшистой мари.

Заметив сие, вожатый Орсенька кричал что-то с другого берега, но донеслось лишь:

– Эй! Куда?!

Верно, вовремя опомнился вожатый, что обернулся в сторону кургана и, дабы не ослепнуть, пал наземь и стал смотреться в осеннюю воду, ровно в серебряное зеркало.

И предстал ушкуйникам вид будто бы и свычный – пожарище, пепелище, кои сами они оставляли за собой в походах. Но ежели подпаленное кочевое становище выгорало в единую минуту, то могила чудская тлела до сей поры, напоминая кострище, великую гору шаящих головней и угля, к коим и подступиться было невозможно.

За многие лета курган укрылся толстым слоем отживших павших дерев, отломленными сучьями, мхами и прочим лесным сором, и ныне все это, насытившись огнем, дышало и шевелилось, испуская искры и фонтаны пепла, и чудилось – земля горит. Древний сосновый бор, чудская священная роща обратилась в черные столбы, подпирающие дымное небо над курганом, ибо верхним пламенем спалило лишь кроны сырых дерев. И теперь нижний, земной огонь выедал их смолевые корни, отчего сосны в три обхвата низвергались, вздымая огненные волны, спадающие со склонов. А порою дерева валились десятками, скатывались вниз, и уж на земле, сочлененные вместе, вспыхивали разом, образуя костры великие по кругу всего кургана. Пламя с гулом уходило в небо, от жара, будто свечи, возгорались иные сосны у подножия, и в тучах с отсветом багровым протаял, прогорел великий проран, куда и устремился черный дым.