— И как же управляющий мог познакомиться с нашей кошатницей?

Отец времени не терял. Второй вопрос — и тут же удар. «Нашей кошатницей»… Алевтина не соврала, меня так частенько называли. Но для отца так хочется быть милой дочкой, девочкой, его принцессой.

— Забавно, — хмыкнул Рейн.

— Что? — не понял отец.

— Может, мне вам телевизор подарить? Я могу купить хороший, большой, прямо на вот эту стенку, — Рейн показал руками.

Отец был озадачен, как и весь стол.

— Милый, какой-то он странный, может, она его в психиатрической…

Алевтина не успела договорить, как Рейн засмеялся во весь голос.

— Просто потрясающе. Мы здесь всего десять минут. А я уже услышал несколько оскорблений в свой адрес и около десятка в адрес Наташи. Я вижу, вам скучно? Вот и предлагаю подарить телевизор. Чтобы вместо того, чтобы цеплять Наташу, смотреть, к примеру… новости.

Все вокруг замолчали. Я смотрела на отца, пытаясь понять, о чем он думает, и увидела усмешку на его лице.

— Знаете, когда я увидел вас сегодня, вашу дорогую машину, подумал, как же такая, как Наташа, могла вам понравиться. Подумал, может, жалость. А теперь я понял, все дело в вашем воспитании. Вы какой-то безродный хам. Должно быть, и костюм у вас в аренду, и машина, все для того, чтобы немного покрасоваться. И наконец все встало на свои места.

Алевтина засмеялась. Хотя сказанное не звучало как шутка. Просто поток оскорблений, и я поняла, что это уже слишком.

Я встала со стула.

— Наташа… — тут же обеспокоенно произнес мое имя Рейн.

— Хватит, — уверенно сказала я. — Хорошо, вы меня оскорбляете, но Рейна?! Это уже перебор. К вашему сведению, Рейн не безродный, в его роду короли. Он куда богаче, чем вы все здесь. Но в нем полно благородства, чтобы не выпячивать этого. А вы…

— Благородство крашеных волос у мужика, — хохотнул отец.

И снова весь стол взорвался от смеха. Это было не смешно. Это было глупо! Но все смеялись, потому что были такими же глупыми.

Но мне уже было плевать на их мнение. Больше всего я чувствовала стыд перед Рейном. Он так старался… Он меня одел как куклу, накрасил, сам принарядился. И все ради этого дурацкого вечера.

А я как дура ехала и надеялась, зная, какой у меня отец. Надеялась, что увидит, что будет гордиться. Но он никогда не будет!

И теперь я испытывала лишь стыд перед Рейном, что ему все это пришлось увидеть."

"— Прости меня за это, — сказала я сквозь смех, весь этот дурацкий смех. Рейн вздохнул и встал из-за стола.

— Вы правы, — неожиданно сказал Рейн, достаточно громко и уверенно, за столом даже перестали смеяться. — Знаете, Павел, вы имеете полное право смеяться надо мной! Ведь вы благородны. Я всего лишь жалкий жук на вашем фоне.